Marauders: Credo, quia verum

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders: Credo, quia verum » назад в будущее » У меня под рукой - огневиски и копыто гиппогрифа!


У меня под рукой - огневиски и копыто гиппогрифа!

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

- 1. название: У меня под рукой — огневиски и копыто гиппогрифа!
- 2. участники: Ismene Gamp, Rabastan Lestrange
- 3. описание: Исмена и Поллукс  любят спорить, а Рабастан — оказываться в подходящем месте, в подходящее время.
- 4. дополнительное: обыкновенная лондонская хэллуинская ночь, не позволяющая судить о наличии облаков: звезды вы в любом случае не углядите. Да и не важно это, когда у тебя над головой — обыкновенный потолок лондонского паба.

+1

2

Все можно было списать на Темзу, вышедшую из своих берегов, гарцующих на Трафальгарской Площади фестралов или вирус имени Сир. Блэка, последнего из родившихся (безжалостно поражающий юное чистокровное поколение, по рассказам одного кузена, страдающего от болтливости, маразма и преклонного возраста), если бы на свете не существовало старшего брата.
В этот-то раз (сюрприз-сюрприз!) он и вправду был виноват, при всех опрометчиво дав зуб за то, что Исмена Дэ Гамп (первая и единственная в своем роде), находясь в уме и здравии, ни за какие галлеоны в Лютный Переулок и ногой не ступит, не говоря уже о том, чтобы коротать время в каком-нибудь тамошнем пабе, ибо трусиха несусветная. Дал зуб и забыл.
Но ему не повезло изначально, ведь у Изи великолепная память!

Человек она конечно не азартный, но честь же, честь оправдывать надо, а потому, заручившись уверенностью, что совершенно не похожа на человека имеющего за спиной целое состояние (затертая тельняшка, пыльная шляпа, черная юбка с вылезающими нитками и румянец, добросовестно покрывший каждую клеточку тельца этому несомненно способствовали) и неделями постоянного чтения мантры «я умею наклыдывать оглушающее заклинание», отправилась за приключениями. В первый раз — одна. С Поллукса ведь станется объявить, что зуб (Слизеринка как раз приметила один для ампутации, особенно красивый, Пол им постоянно гордился) таки он сохранил и спор выиграл, если Дейрдре вылетит из паба в первую же секунду, вопя как нарглы в брачный период.

Большая удача (мы имеем в виду — тщательно продуманное Исменой стечение обстоятельств), что это был Хэллоуин, гарантирующий то, что в любом из пабом было множество посетителей желающих громко отметить сомнительную дату. А в бестолковом множестве веселящихся магов затеряться куда проще, чем в парочке запивающих тоскливые вечера магов-в-капюшонах. У последних, конечно, обычно очень просторные мантии, казалось бы, так и зовущие в них запрятаться, но Исми была хорошо воспитана и в штанину первому встречному заглядывать не собиралась.

Оказалось, что и в Слизеринках смелость иногда берет участки под аренду:  секунды превратились в минуту (слыхали?! Точно? Запишите в протокол!), а Исмена все еще находилась внутри (хорошо-хорошо, не внутри. На пороге.), глупо замерев и внимательно всматриваясь в мелькающие лица, видя в них не носыкартошкой, глазанавыкат или заячьигубы, а несомненную, явную и беспощадную жажду убийства.

То, что трагично статичная Минни, благочестивая Слизеринка и несомненная родственница половины благородных домов Англии и Минни в одном настойчиво сползающем чулке, с кокетливо обнаженным плечом, танцующую и со встрепанной шевелюрой — одна и та же чародейка не напоминало практически ничего.
Как произошли чудесные метаморфозы можно было только догадываться, но совершенно определенно не обошлось без крещения огненным виски. Пожалуй, то что брата нет, это не неприкрытый тыл, а несомненная удача: он бы руки оторвал, а по сравнению с руками зуб — жалкая компенсация.

Последняя осмысленная мысль непрерывно глаголила, что несомненно замечательно, что не один приличный родственник не сможет узреть ее в таком непотребном виде, ведь все они далеки от таких низменных материй, как пабы, как неожиданно...
– Рабастан!
Этого хватило не только для того, чтобы протрезветь, но и приобрести привычную, помидорную окраску.
Похоже, что Рабастан Лестрейндж, невозмутимо затесавшийся в паб был крайне неприличной личностью. Или — ни разу нее родственником.

+1

3

Хэллоуин - поразительно подозрительный праздник. И Рабастан мог назвать по крайней мере полдюжины причин, пересчитать их всех по пальцам, непременно тыкнуть Рудольфуса в бок и сообщить о своем открытии. Скорее всего, его дар к исследованию глубин непознанного остался неоцененным, так несправедливо!
Рабастан задохнулся жалостью к себе и смело шагнул в толпу, продолжая пересчитывать причины. Во-первых, куда ни плюнь - попадешь либо в черта, либо в ангелочка с тошнотворно розовыми крылышками, либо в пародию на мандрагору. Зачем приличных волшебникам скрываться? Правильно, незачем. Подозрительно! Он удовлетворенно себе кивнул и, преисполненный гордости, продолжил, загибая пальцы. В черный список его Лестрейнджевского величества были безжалостно занесены переполненные пабы, грузная тетушка, отдавившая ему изящные ножки, подозрительно косящиеся на его растрепанный вид парочка идиотов и много, много других внешних раздражителей, превращавших Рабастана-душку в Рабастана-совсем-не-душечку, как несложно догадаться.

Хэллоуин! А потому он был беззастенчиво выдворен Беллатрикс по непонятным причинам за дверь. Которая, тем не менее, не забыла вторично открыть дверь, нахлобучить изгнаннику шляпу и дать небольшого пинка для обретения орбитального ускорения. Лестрейндж-младшенький его обрел и отправился в кратковременное путешествие по магическим улочкам в совершенно подавленном состоянии. Веселиться он не то чтобы не хотел - не умел, да и без Руди какое веселье? Ощущая себя поистине беспомощным и покинутым судьбой, Рабастан доплелся до какого-то сомнительного заведения. Заведение отличалось от всех прочих тем, что на входе его не вносила туда толпа - она уже была внутри и душой и телом отдыхала. Разумеется, скорее телом, чем душой.

Кое-как протиснувшись сквозь двери - в этот момент Рабастану показалось, что он совершает не просто вход в питейное заведение, о нет! Проникновение на вражескую территорию исключительно в благородных целях разведки. Бочком-бочком пролезая к барной стойке, он косился на хаос веселья вокруг себя, неодобрительно так косился, и пробирался все дальше к своей цели. И даже где-то через минут пять упорной борьбы костлявых плеч с пьяными спинами и войны за шляпу он был на месте. Бармен вниманием Лестрейнджа не одарил, и тот остался скучать в одиночестве, строя коварные планы разоблачения тайного собрания авроров. Не меньше! Он даже стал прислушиваться. Мало ли какой нетрезвый министерский работничек захочет пооткровенничать! А Рабастан, хороший мальчик, в целости и сохранности доставит информацию - не работничка - домой, и Руди скажет, какой он замечательный. Ради его похвалы Рабастан был готов и потерпеть некоторые...трудности. Да, назовем их так.

Несколько минут сосредоточенного ковыряния деревянной стойки, кропотливого изучения всех имеющихся на ней царапинок - в количестве тринадцати штук - Рабастан был уверен, что это знак!, и душевных терзаний вознаградились стаканчиком огневиски, когда все же царственное барменское внимание снизошло до скромных Лестрейнджовских лохм и шляпы. Кстати, последнюю шпиён любовно поглаживал, поправлял и вообще проявлял нездоровый интерес, как к средству изоляции от внешнего враждебно настроенного мира. Вместе с огневиски, все втроем, они выглядели поистине антуражно и в духе времени. Он так восхитился собой, и уже пафосным движением сграбастал стаканчик, и уже хотел выпить! Но тут мироздание вмешалось в его спокойную жизнь.
- Рабастан! - и обладатель сего чудного имени вздрогнул, как первокурсник перед Филчем, оглянулся на источник именного вопля и вздрогнул вторично, да так, что стаканчик с огневиски грозил совсем не антуражно шлепнуться на пол.
- Исмена! - не теряя марки и шляпы, Рабастан изобразил не просто удивление, а целую гамму эмоций: от раздражения "чтотытутделаешь" до гордости "уменятутважнаяоперация!", относительно приветливо улыбнулся - ну вы знаете это его "приветливо"? - и отлепился от стоечки.

Воистину, вечер обещал быть прекрасным.

+1

4

Ходили слухи, что Рудольфус и Рабастан Лестрейнджи люты, опасны, грозны и чрезмерно темны.
Ходили слухи, что Рудольфус и Рабастан Лестрейнджи едят маггловских детей, обращают авроров в вазы из венецианского стекла  и угрожают страшной расправой непосредственно министру магии.
Ходили слухи, что Рудольфус и Рабастан Лестрейнджи вхожи в круг гордых носителей модной и необыкновенной эпотажной татуировочки.
Слухи ходили, скакали, отчаянно размахивали драконьими головами, мешали Исмене Гамп все последние месяцы искать его лученосного общества и призывали (вооружившись веским союзником — убойной дозой огневиси) бежать от Рабастана без оглядки, хоть тот и куда меньше походил на криминального элемента, чем большинство подозрительных постояльцев этого места.
В то, что это ТОТ САМЫЙ Ра, которого Исмена помнила с самого раннего возраста, носящегося по своему верхом на игрушечном (весьма натурально, впрочем, сжигающем эксклюзивные шторы) дракончике, который имел несомненную удачу быть тайным (черта с два!), вторым и последним по счету (после огромного, рыжего и впечатляющего портрета самого Годрика Гриффиндора) тайным увлечением Исмены Гамп, верилось с большим трудом.

— Рабаста-а-ан, - бестолково повторила бывшая Слизеринка, мучительно медленно соображая.  Кажется, в последних поколениях рода Гампов не было ни сквибов, ни оборотней, ни Гриффиндорцев, что гарантировало девушке относительную безопасность.
Это, естественно (комплекс жертвы — он такой комплекс жертвы),  совершенно не мешало Исмене испуганно вздрагивать  от  его каждого чересчур резкого движения бровью, как будто юноша только одним морганием мог наслать на нее Круциатус.
Или перетащить на Темную Сторону Силы (что с его-то мрачным обаянием, представлялось делом совсем несложным).
Впрочем, Поллукс уверял, что на ТСС не так дурно (и даже очень вкусно кормят!), как это Дамблдор малюет, а Поллукс (несмотря на все поползновения на ее душевное здоровье) для Исмены был венцом всего мироздания. Кем-то вроде Мерлина и Салазара Слизерина. Злые языки поговаривали, что и для себя самого, несомненно, тоже.

— Зачем это ты здесь? — невнятно поинтересовалась Минни, откровенно неумело изображая из себя грозного и треовательного уличителя.
Огневиски от него, кажется и не пахло. Впрочем, как и от  одного из сотрудников «Горбин и Берк», который минут десять вспоминал свое собственное имя. Последние наводило на подозрение, что, вероятно, им несло от Исмены, столь несдержанной в своих увлечения, а это не только пробуждало страшные угрызения совести, но и притупляло обоняние

– Прости-и-и! -  разбившийся стакан (таки подходящий по строгому этикету для приема вовнутрь виски, что вырисовывало лишний незримый плюсик этому питейному заведению) вернул Исмену в себя и обратил на нее несколько предельно озлобленных взглядов. Не стоило ходить в Хогвартсе на прорицания, что бы увериться, что если бы тоже самое произошло с ними, Слизеринку растерзали бы на подстилки для единорогов. — Я возмещу, хочешь? - Рабастан, несомненно, хотел. По крайней мере Дейрдре в этом нисколько не сомневалась, когда пробивалась к стойке.

– Один... два! огневиски, - потребовала (откуда только гонор берется?) Слизеринка, полубессознательно высыпая на стойку горку галлеонов, которой, вероятно, вполне хватило бы на то, чтобы купить как минимум четверть этого паба... Каждая минута значительно уменьшала все арифметические способности Исмены.
С которыми, вероятно, было все в порядке у бармена, который жадно блеснул глазом и даже не поленился протереть стаканы.

+1

5

Каким-то чудесным образом в его жизни материализовались люди, причем всякий раз, когда он собирался совершить нечто поистине Эпичное. И в одиночку, обязательно в одиночку. Разве какой-нибудь настоящий подвиг мог быть совершен, когда рядом болтается больной товарищ/несчастная женщина с тремя детьми/пол-чемодана ценного груза - нужное подчеркнуть? О нет. Наш герой собирался быть сегодня как минимум рыцарем в - ну допустим - шляпе, раз доспехов на складе не оказалось, и вернуться домой с потрясающе победоносной мордой.

Самолюбие Рабастана нынче грозило своему владельцу кровавой расправой и средневековыми пытками. Самолюбие требовало убрать приветливую - ну вы помните какую - улыбочку с лица претендента на мировое злодейство и вернуться к шляпе, огневиски и разведывательной деятельности в тылу врага. А не тут-то было! Женщина на корабле - к несчастью. Пьяная женщина там же - к двойному несчастью. А все та же женщина рядом с Рабастаном в самом расцвете бесценных идей - и вовсе уходящий в бесконечность апокалипсис. А если она еще и его имя по слогам растягивает... ну вы понимаете, разумеется.

Истинный джентльмен в третьем поколении - а точно ли в третьем? Рабастан даже задумался и уверился, что нужно спросить Руди. Руди умняшечка, Руди знает все! Он даже от гордости надулся - за семью. Надулся и попытался взглядом показать дорогой Исмене, что не то чтобы не рад ее видеть, а как-то слишком не вовремя она решила повосхищаться его шляпой и намеком на кудряшечки, которые, к слову сказать, были весьма и весьма очаровательны. Рабастан в перерывах между подозрительными косяками на окружающую публику вглядывался в свое отражение в витринах и находил себя довольно таки симпатичным.
Тем не менее, несмотря на его эмоциональнейшую игру бровями и подергивание левым глазом, сакраментальный вопрос - Зачем это ты здесь? все-таки был произнесен! Рабастан вжался спиной в стоечку и попробовал исчезнуть. Со шляпой. Это у них коллективное, сознательное - исчезать при виде опасности. А опасность бушевала! Очаровательно растрепанная опасность попахивала огневиски столь же активно, сколь попахивает им же компания из десятка пьяных в камушки ПС. Что определенно наводило на мысли о разумности ее действий. Вопроса о трезвости у Рабастана уже не возникало.

События развивались отдельно от него - как обычно, впрочем, и если ему удавалось вклиниться в их водоворот и вставить слово, он мог, например, отказаться от пирога с почками на ужин. Или не успеть отказаться - это как повезет. Пока младший из Лестрейнджев размышлял, как же ему ввернуть в свою секретную разведывательную операцию тайное оружие - женщину - стаканчик все-таки неантуражно разбился - он и не помнит, когда он вылетел из ослабевших от недоедания пальцев. Собрав все умные мысли в одно нестройное стадо и даже сформулировав крайне важную и умную мысль, Лестрейнжд хотел уж было ее озвучить - как его перебила Исмена своей кипучей деятельностью, расфокусировав его внимание от пространных материй к вполне натуральным галеонам, аппетитно сверкавшим золотым пузиком на свету. Хищнические взгляды бармена не оставляли им никаких шансов! И тогда, преисполняясь уверенности в собственном благородстве, Рабастан, мужественно преодолев себя и уловив минутку, когда взгляд Исмены фокусировался где-то в области потолка, спас самый крайний. Галеон обрел вечный мир и покой во внутреннем кармашке мантии, а вместе с ним - и коллективно-сознательно-шляпная составляющая мистера Лестрейнджа.

А глаза - честные-честные! Даже призванный маэстро пыток и ухищрений вроде "люмос в глаза" не признал бы в безобидном и милом Рабастане спасителей чужой собственности. Стаканы с огневиски шлепнулись перед сладкой парочкой твиксов, и к одному из них он уже протянул свои загребущие ручки, по пути кидая злобные взгляды на тринадцать трещинок на стойке. Он знал! Он чувствовал! Надо определенно рассказать Рудольфусу. Новость тянет как минимум на три мясных пирожка! И если пить - то непременно за здоровье. Его, красивого. И умного, что важно. Бармен, промелькнувший на заднем плане, злобно покосился на шляпу, как на источник всех его бед - определенно запомнил-то, старый черт, сколько монеток вывалилось на его с-тринадцатью-царапинками-стойку!

Настала его очередь сакраментальных вопросов, которые он просто таки предвкушал. Ему до ужаса хотелось знать - а брать ли Иззи в разведку по ближайшим пабам в поисках тайных собраний нехороших-людей-из-министерства? А главное - что ему за его доброту вселенскую будет-то? Ииитак!
- А ты зачем здесь? - и Рабастан подозрительно глянул на Исмену, для пущей убедительности и строгости образа прищурив один глаз. Ее же вопрос остался без Лестрейнджовского внимания. Ага, сейчас, так он и сказал, кому, когда и зачем!

+1

6

Трогательно вцепившись костлявыми ручонками в барную стойку, явно видя в ней последнюю опору всему человечеству, Исмена мучительно пыталась сфокусировать взгляд на потолке (правый глаз был определенно послушнее первого, а потому заслуживал лавры любимца), но несомненно терпела в этом громкое поражение. Так что, даже если таинственный незнакомец, оставшейся без кормления совенок или старший и ужасный брат (с него станется) заставляли пыль, трещинки и изящно прилепленную кем-то жвачку перемещаться, выр исовывая таинственное и предупреждающее ее крестное знамение, Слизеринка была лишена возможности хотя бы что-нибудь углядеть.
Вероятно, это к лучшему — в жизни, все-таки, надо все попробовать! Особенно то, насколько приятно существовать на свете будучи венецианским стеклом. Если нет — быть в Объединенном Королевстве еще одному обществу защиты несчастных и угнетенных с самого момента появления на свет.
Будь воля Минни, она бы взяла под свою защиту и Рабастана, имея весьма веские претензии к готовящему ему питание эльфу-домовику. Костлявости ее телес (еще, еще сильнее!) — быть, его — ни в жизнь. Куда, КУДА только старший брат смотрит? Где правильный режим приема пищи?! Так и до Мунго недалеко.

Человеко- (Рабастано-) любивые мысли уже почти обратились в предельно материальные слова (сияющий МЫСЛЬЮ взгляд, приоткрытый рот, угрожающе сжатые в кулак пальцы левой руки), как ее совершенно беззастенчиво поставили в тупик, перебив на полуслове. Нет, вовсе не бармен, который разумно сгреб себе все имеющееся при ней золотишко (обрекая, между прочим, на полное страданий отрезвление, за неимением), а младший из Лестрейнджей.
– Зачем-зачем, - напустив на себя раздраженный вид (фиаско! Какое фиаско, господа присяжные заседатели, вы это видели, видели?!), пробурчала девушка, мусоля в пальцах вожделенный стакан. — Завыпить! - мозг, не смотря на свою расслабленность уловил обман в ее словах и со спринтерской скоростью отослал сигнал щекам — срочно попомидореть. Можно отдать им честь, так как с априори невыполнимой задачей они справились замечательно, выделяясь своим окрасом даже на фоне остального... тела.

– Хрошо, - зажмурившись выпалила Слизеринка, очевидно находя в себе еще одного собеседника... по крайней мере, окружению (стойка, стакан виски, бармен и цеелый Рабастан! Нет-нет, постойте, исключите бармена!) ее подозрительные авангардистские идиомы были очевидно непонятны.

– Ты, как брат младший, должен догадаться, что во всем виноват Поллукс, как старший, — веско и внезапно заявила Исмена Дейрдре, за неимением возможности возвести к потолку палец, торжественно подняв вверх стакан с виски. Наверное, Рудольфуса не стоило задевать даже косвенно, ведь ходили слууухи, что он повсюду имел уши, глаза и возможность объявиться.
А Рудольфус был грозен. То есть — грознее Рабастана. Даже Рабастана.

– Чулок! -  нервно дернув ногой, возопила Слизеринка. Постойте, мы забыли о последовательности: сперва нервное посучивание оставшейся без чулка ногой, потом — засаженная куда-то в коленку заноза и уже тогда панический вопль. – Пропал, - внезапное успокоение было почти так же ВНЕЗАПНО, как паника. Вероятно, что всему причиной — почти выплеснувшееся из стакана (можно было бы и отойти от требований этикета, раза в полтора увеличив и посуду, и продукт в ней) огневиски.
Оставалось только тоскливо гиптотизировать наполовину пустую (наполовину полную!) посудину, искренне рассчитывая, что на нее наложено заклятие незримого расширения. Или как на той скатерти самобранке, что демонстрировал гость из Советского Союза.

+1

7

Настроение определенно улучшалось. Что было тому виной? Возможно, карман и душу грел припрятанный от самой Исмены - ключевой слово припрятанный, конечно же, галеон, или же потенциально гениальная операция по разоблачению шпиёнов? Непонятно! Во всяком случае Рабастановская приветливая улыбка добавила пару градусов в сторону тепла и даже чем-то могла напомнить намек на счастье.

А какое оно, это ваше счастье? Философские мысли наползали в голову быстрее, чем он успевал их разогнать веником по разным углам. Лицо приобрело одухотворенную бледность, тонкие пальцы изящненько сжали стакан с огневиски и голова запрокинулась в горделиво-пафосной позе. Правда, Рабастан не учел некоторых природных моментов - он их когда-то вообще учитывал? Правильно, детишки, нет. Шляпа героя, та самая, неотделимая от самого Лестрейнджа и уж тем более - вторая половина его коллективно-бессознательного шлепнулась на пол, совсем не эпично и даже без единого, самого ничтожного шанса быть пойманной! Она могла упасть тысячью разных способов - и покачиваясь, как лодочка на мелких волнах, и спланировать перышком совиным, и даже, черт возьми, просто культурно упасть! Но нет, она шмякнулась, вдавилась и потеряла свою пафосную форму. От чего, разумеется, Рабастан пришел в откровеннейшее отчаяние.

Ему просто повезло, что этот некультурный инцидент совпал с потерей чулка у очаровашки Исмены. Стараясь не отвлекаться на голые длинные ноги (не отвлекаться!) - мужчина он все-таки или нет? - Рабастан постарался как можно незаметнее шмякнуть стаканчик обратно на стойку с характерным звуком на пол-паба, развернуться - определенно, изящно, с его-то костлявостью и процентом проходимости в узкие двери. И даже поднять шляпу с пола! Правда, когда он вернулся к своей исходной позиции, отряхивая бедняжку от пыли, любовно поглаживая и чуть ли не присюсюкивая с каждым прикосновением, поднял глаза - и наверное, даже бы покраснел, будь в нем побольше крови. В его понимании "стыдно" выражалось в желании провалиться под землю и отползти гусеничкой подальше от места дислокации его кошмара. Разумеется, метаморфозы были возможны лишь в компании шляпы. Куда он без нее? Правильно, никуда. И вот таким его застала Исмена. Взлохмаченным, вцепившимся в шляпу, как в спасательную шляпку и явно пребывающим в неистовом смятении.

Что же делать? У Рабастана даже не было иных вариантов, как парой финальных штрихов стряхнуть остатки пыли и вернуть головной убор - он же коллективно-бессознательно-думающее в Рабастане, на место. Законное место. Опс, и он в домике. Обзор правда, сократился раза в два, но настоящий разведчик преодолеет любые трудности во имя благородного дела! Тем более, если в роли разведчика Лестрейндж. Рабастан Лестрейндж.

Тем временем, беззащитно-бесчулочные ноги сбивали с героического толка, манили и отвлекали от высших целей, так что общее со шляпой сознание решило, что надо выпить, сцапало первый попавшийся стаканчик, и только потом удивилось, что в стаканчике было на удивление мало огневиски! Видимо, в порыве огорчения он сцапал не свою, а чужую собственность. И кстати, плохо вытертую. За последнее бармен был удостоен фирменного взгляда мейд бай Лестрейндж - от него заранее хотелось убежать в кусты и выть о помощи целителям святого Мунго. Взгляд не помог выбить из этого толстого жмота еще огневиски, и Лестрейндж, как приличный мужчина неспособный отобрать у девушки алкоголь, с минуту трепетно гладил галеон в кармашке, оплакивал его и пел похоронны песни. Про себя. Но песни были отличные, надо заметить!

Галеон, столь же печальный, как и его бывший обладатель, лежал на стойке и ждал свой огневисночной участи. А Рабастан все свое внимание, весь этот океан неразделенных пылких эмоций направил на Исмену, как не единственно возможную жертву. И обаяние - ну вы помните его обаяние, да? - лилось рекой. - Да-да, я догадываюсь. Рууууди, он такой... - Рабастан покусал нижнюю губу, но эпитета, достойного его, так и не нашел, - такой. - разумеется, до всяких ваших Поллуксов ему было далеко и непонятно. Зато другое было гораздо яснее, чем могло показаться. Разведывательная Операция! О нет, она с треском рушилась, гремя досками декораций и полыхая надеждами на ее проведение. Оставалось только радоваться скромному утешительному призу. Угадайте, какому?

+1

8

Сейчас Исмена была совсем не против уютно согнуться в форму вопросительного знака, подергивая конечностями и доверчиво делиться со стойкой стишками про веселого гиппогрифа, тяжестью работы целителя (не вздумайте думать, что связи устроившие вас на работу помогут отлынивать от нее все оставшееся время) и беззастенчивую привлекательность Рабастана *** Лестрейнджа, но упрямое воспитание, как проглоченный кол, заставляло ее сохранять осанку, лицо и честь Гампов, которые обязаны были держать прямо спину и стоя, и сидя, и лежа и играя в твистер. Оставалось только капризно стучать носком туфли по полу и болезненно жмуриться от головокружения, надеясь, что кто-нибудь сможет уловить ее помощезвательный МЕССЕДЖ и поможет принять более удобное - горизонтальное положение.

От молчаливых стенаний девушку отвлек Рабастан, внезапно оказавшийся в угрожающе близком к ее несчастной, занозистой и неприлично обнаженной коленке положении, заставил приутихший в Слизеринке панический страх возгореться вновь (Это изголодавшиеся авроры! Призрак Салазара Слизерина! Неуловимый Джо!), тем более, что за его скоропостижными действиями не последовало  логичного в данной ситуации громогласного возгласа «ПУГОВИЦА!» или «СТРЕЛЯЮТ!» или «вперед, на поиски чулка!». Девушка зрелищно содрогнулась всем телом, всполошилась, вылила на себя пару драгоценных глотков и едва не вмазала (рефлекторно, исключительно рефлекторно, друзья) Лестрейнджу по коленке, плечу или ребру — в его костях Годрик разберешься. 
Для того, чтобы углядеть истинную причину непонятного поведения юноши в упавшей шляпе, понадобилось с десяток секунд, неправдоподобно широко раскрытые глаза и недюжинная концентрация на том, чтобы самый левый из них не вздумал уходить в  разведку.
И еще неизвестно, кто после всего чувствовал себя более неловко — Минни, для которой это было совершенно обыкновенное состояние или Рабастан, которого обязывала ситуация и куцый, бесшляпочный вид.

– А спишь ты как?.. - внезапно поинтересовалась девушка, внезапно нахмурившись, находя этот вопрос первостепенным и невообразимо важным. Ведь даже в ее богатом собрании фантазий «на тему» присутствовал и Рабастан Воинственный, грозно мучающий всех вокруг, и Рабастан Умиротворенный, мирно поедающий отбивные из свежеосвежованного барашка, и Рабастан Покоритель Парнокопытных, и... В общем, Рабастанов в разнообразных формах и видах было множество, а Рабастана Спящего — ни одного.  Разгадка одна: представлять Лестрейнджа младшего без шляпы Дейрдре перестала после первого юбилея. – Интере-есно...

Лестрейнджево мельтешение спровоцировало еще один приступ страданий и головокружения, от которого Гамп спаслась отчаянно зажмурившись и предельно скривившись.
Двоюродный и очень столетний дедушка Бертрам, который ходил с таким выражением чуть менее, чем все время, оправдывался глубокой погруженностью в проблемы волшебного населения. Изи очень рассчитывала, что она тоже выглядит достаточно вдохновленно — тогда в ответ на закономерный вопрос можно будет попытаться соврать нечто не столь прозаичное.

На этот раз внимание привлек галеон, задорно зазвеневший при соприкосновении со стойкой. Пара секунд тяжелого осмысления ситуации и сознанию пристал пустой (!) ее (!!!) стакан с огневиски. Ка к ей удалось не заметить такого подлого стечения обстоятельств оставалось только строить догадки. 
Бармен, вероятно, после свалившейся в его собственность горки золотишка, галеон оценивал как величину бесконечно жалкую, а потому не стоящую быстрой реакции, что дало Исмене время для решении диллемы: благородные светлые чувства, в купе с великодушием, воспитанием и здоровым образом жизни или выпивка.
Несносный, бородатый скупердяй и растлитель не оставил Дейрдре ни малейшего шанса, сподобившись припрятать монетку и отправиться за напитком.
— Не стоило, - запоздало покачала головой Минни. — Но я верну, правда-правда.
Глаза благоговейно (и даже осмысленно!) засияли, открыв в младшем Лестрейнджи еще одно неоспоримое достоинство. Это стоило непременно переварить, обдумать и обсудить с кем-нибудь очень надежным и просвещенном в соответствующих вопросах.

– Страшный, - заметила Исмена, которую даже грозный Рудольфус с поставленным огневиски не могли заставить прекратить растекаться восторженной, влюбленной лужицей.

+1

9

Исключительную нелюбовь, пылкую, страстную и абсолютно взаимную - обзавидуешься - Рабастан испытывал к каверзным вопросам. Особенно если эти вопросы исходили от женщин. Как им удается поставить его блестящую логику в совсем не эпичный тупик - великая загадка. И снова, Иззи, невинно и небрежно бросившая - А спишь ты как? - ввергла нашего лирического героя в глубокую кому и печаль. А действительно, как? Лестрейндж пришел в глубокий ужас, внезапно осознав поистине трагический факт своей биографии - а спит-то то он без шляпы! И некому, совсем-совсем, его защищать ночью от подозрительных личностей с картонной табличкой "АВРОР", которые являлись ему во снах. Иногда. Ни Руди, ни шляпы. Как так можно жить? Лестрейндж решил, что теперь непременно будет спать прямо в ней. И в носках. А вдруг авроры кусают за пятки? А укус у них крайне ядовитый и грозит осложнениями с последующим профилактическим санаторно-курортным лечение в Азкабане.

В реальность Рабастан вернулся с видом побитого щенка, давящими на совесть глазами и с процентом жалости к себе, уходящим в стратосферу с той самой орбитальной скоростью. - Как-как? На левом боку. Бывает, на правом. - до дрожи важным голосом изрек он, увернувшись - а как вы хотели? - от основного вопроса. Тем временем, общее коллективно-сознательное решило, что лучшее лекарство от философской мудрости - женщина! Точнее, Исмена. В одном чулке. Последнее как-то особенно радовало младшего Лестрейнджа, и относительно компенсировало безвременную кончину золотого галеончика - он успел к нему привязаться, вы подумайте! - даже несколько оправдывало его молчаливость.

Которая, к слову сказать - семейная. Кровно-родственная. Ой как Рабастан гордился! И наверное, даже выдавал бы побольше двух слов в минуту, если бы так говорил Руди. Но! Руди молчит - и младший молчит, да еще и смотрит блестящими благоговейными глазками. И теперь молчание в пламенном дуэте со шляпой, скулами и странноватым поведением - главный предмет гордости Рабастана, к которым он, правда, прибавлял еще море-окиян обаяния и всего такого прочего. И все это море-окиян он со страшной силой направлял в Исмену. А вдруг, а вдруг? Так остро необходим сообщник! Термин "напарник" после некоторых размышлений о санаторно-курортном лечении в известных местах им не употреблялся.

И тут произошло непоправимое, и чувство собственного величия у Лестрейнджа покатилось в ту же стратосферу, где уже уютненько обитала жалость к себе, любимому. Исмена прониклась! Просто растрогалась рыцарским поведением Рабастана, и отсутствие позвякивающих железных доспехов ее ни капельки не смутило. Рабастана же не смущает! Ради такого исключительного случая он даже выпрямился, и чуть не потерял снова шляпу, каким-то неизвестным науке образом удержав равновесия и даже не уцепившись в спасительном вопле за стойку. Или за Исмену. Кстати, вот последний вариант очень, очень даже неплох и манит потрясающими перспективами поиска потерянного чулка в полумраке паба. Тут же в сознании промелькнул, исполняя грозный боевой танец, тот самый Руди, и Рабастан нервно сглотнул и даже схуднул с лица. Страшнейшим преступлением, наравне с поеданием пирожков грязными руками, у страшного старшего брата значились отвлекающие маневры, мешающие общественно-полезным делам. Беллатрикс, по разумному возражению, видимо таким маневром не считалась, и Рабастан только обиженно бурчал - и слушался. А тут, а тут... Такое!

Значит, сообщники. Слово-то какое! Таинственное. Он любил тайны. Очень любил. А Руди любил еще больше, чем все тайны вместе взятые. - Нет, он не страшный. Он... - Лестрейндж младший замер с умным выражением лица в поисках слова. - суровый! Вот. Ты же знаешь, какие старшие братья...суровые. - Учитывая, у Рудольфуса в стратосферу уходила именно она, торжественность младшего была более чем оправдана. И правда, как не любить такого сурового обаяшечку?

По коварным планам Рабастана вот прямо сейчас он тихо и незаметно подкрадется к описанию всех прелестей поисков потерянных чулков и игр в шпиёнов. Для маскировки он был готов даже пожертвовать свою шляпу! Померить. На пять минут.

+1

10

– Говорят, полезно спать на спине, - вдохновленно поделилась Исмена, взволнованно подергивая пару неаккуратных ниточек, вылезающих из рукавов тельняшки. Наконец-то, наконец, сжимая между коленками одеяло, устраиваясь на правом (иногда левом) боку и прячась от темноты в подушке, бывшая Слизеринка сможет воображать себе дремлющего (на Темной Стороне не спят!) Рабастана, во всей красе.  — И на животе тоже. Но неудобно.
Разумеется, ситуацию со шляпой скупой (но ваааажный!) ответ Лестрейнджа так и не прояснил. Но требовать уточнения сейчас не стали бы даже сотрудники аврората, столь устыжающе и жалостливо взирал юноша.
— Извини. Пожалуйста.

И как он не нее взирал!.. Тридцать три сантиметра возвышения над Минни заставляли подкашиваться коленки, затекать шею и радоваться колики в животе.
Что еще может вызывать такое безудержное волнение, как рост под сто девяносто сантиметров, загадочная молчаливость и развращающее действие огненного виски?
Белвина посчитала бы это извращением, о чем не преминула бы сообщить.
Поллукс молча бы продемонстрировал впечатляющие размеры своего кулака. Иззи так и не поняла — делает ли он это из хвастовства или во имя воспитательного процесса? Так или иначе - в дело бы он (кулак) так и не пошел.
И только малышка Нестер восприняла бы все как должное, ибо всегда была слишком занята трепетом перед старшими, чтобы приниматься осуждать их поступки.

Злосчастный огненный виски вызывал тучу чувств, желаний и стенаний, но ни одно из них (вива!) не было связано с желанием его мгновенно употребить в чувство.
Ключевым было волнительное то, что его купил ей сам Рабастан, сам Рабастан Лестрейндж. То, что для высокородной барышни дешевое английское пойло — слишком низкая цена, девушку нисколько не трогало.
Рабастан, несомненно, мог найти ему (галеону) тысячу применений. Например, купить огненного виски самому себе.
Или арендовать на целый час одну из соответствующих девиц, трущихся в близ лежащих закоулках.
Или накупить множество простых гусиных перьев. Или одно — павлинье, что, несомненно, соответствовало.

— Лучше ты, - благородство, совесть и желание услужить одержали решительную победу. Девушка пододвинула стакан к Рабастану, едва не выплеснув из него часть содержимого. Бармен таинственно блеснул глазами — грознее самого Темного Лорда! - и заметил, что если мисс Гамп все же удастся испачкать виски стойку — вытирать все будет она. Или вторым чулком, или тельняшкой, или юбкой — как ей будет угодно.
Воспитание и комплекс жертвы не позволяли вышеупомянутой мисс отвлечься на выяснения отношений.
– Я не буду его.

Воспринимать Лестрейнджа не как высокое и недоступное, а вполне материальное создание, которое можно (НЕПРИЛИЧНО) потрогать, потискать, поцеловать (грешным делом) или угостить огневиски оказалось очень непросто.
Удержаться от проверки теории — еще более.
А потому, собравшись с духом, силами, прочитав про себя пару еврейских молитв и включив (в мозгу, ясное дело) самую шпионскую мелодию, из всех когда либо слышанных, Исмена ПРИПОДНЯЛА руку. Свою. И, дрожащими от еле сдерживаемого восторженного предвкушения, дотронулась до пальцев Лестрейнджа, лежащих в паре сантиметров от стакана.
В груди затерялся впечатленный вздох. Пальцы подтвердили свою внешнюю живость, теплоту и отказались пропускать сквозь с себя. Что менее важно, но весьма приятно — даже не ударили Круциатусом.
Таких впечатлений хватило бы на целый вечер и два с половиной часа концептуальных разговоров, домыслом и планов на недалекое будущее.

– Суровый? - севшим голосом переспросила Минни, постукивая носком туфли по полу. — Суровый, пожалуй... суровее Поллукса. Я его боюсь. Вас!

+1

11

Внезапность! Подстерегает везде и всюду, тренирует навыки маневров и финтов ушами. И где-то даже прививает навык подпольной маскировки. Против Внезапности уж кто-кто, а Рабастан Лестрейндж имел как минимум десяток сверхсекретных приемов (где-то чуть больше девяти из них он без зазрения совести и письменного разрешения стянул у брата. Того самого. Рудольфуса!), которые были призваны оберегать его от последствий всяких там Внезапностей. Его и шляпу, конечно же.

А тут, а тут! Я уже говорил, что женщина на корабле - тьфу, баре! - к несчастью? Так вот. Он не знал, какую из примет применить к Исмене, и той самой Внезапности, и даже позабыл от эстетического шока Круцио, Империо и Кедавру разом. Эстетический шок бил по голове и оставлял размышлять о вечном. В нокауте. Исмена! Одна штука в наличии, самая что ни на есть настоящая, живая, теплая, стеснительная - о мерлин мой, и неистово протестующая против наличия в сием заведении как минимум одного Рыцаря в блистающих доспехах, коим уже успел назвать себя Рабастан. Роль Рыцаря, по его мнению, ему чудо как шла, и даже мелкие внезапности не могли поцарапать его сиятельность и благодеятельность. Благодеятельность пылала от жажды подвигов. Подвиги! Прямо здесь и прямо сейчас. Младший Лестрейндж вдруг отвлекся от пальцев Исмены - надо сказать, маневр с переменой объекта размышления дался ему не без силы воли, - и плавно перетек капелькой ртути к своим первоначальным планам.

С одной стороны, огневиски, призрак безвременно ушедшего галеона, одночулочная Иззи и царапинки на барной стойке располагали к девшному времяпрепровождению в компании с той самой одночулочной особой чистых кровей. Но не тут-то было! Вцепившись в запястье компаньонки мертвой бульдожьей хваткой, Рабастан уволок ее под стойку, заранее придумывая возможные вариации выражения лица бармена, когда тот, продолжая натирать мутной-грязный стакан, обернется на странную парочку - и увидит пустое место. Или верхушку шляпы младшего Лестрейнджа. Тот, грозно покачивая ее верхушкой поверх барной стойки, и второй рукой точно-так же вцепившись во второе несчастное Исменино запястье до синих отпечатков от пальцев, вещал. Точнее, таинственно шептал, оглядываясь и придавая лицу грозно-коварный вид. Тень от шляпы падала настолько удачно, что свой талант деревенского актера в полной мере Рабастану так проявить не удалось. Зато план был безупречен. На его взгляд, конечно.
- Хочешь принять участие в тайной разведывательной операции? - и, не дожидаясь ответа, кратенько и емко обрисовал грядущие перспективы, - по разоблачению переодетых авроров! Я подозреваю, что все авроры питают тайную любовь к тапочкам-собачкам. Будем искать. Искать! - глаза горели, как у мальчишки перед новогодней елкой. Перемены настроения случались в организме Лестрейнджа так же органично, как органично срослась с ним шляпа. Которая, к слову сказать, коварный план одобряла и поддерживала всей своей черной натурой и даже хотела помахать полями.

К слову, о шляпе. Лестрейндж, в качестве акта доброй воли и аукциона неслыханной щедрости - внимание! - снял с себя шляпу - и в этот момент он таки отцепился от Исмены, промелькнув пальцами над барной стойкой - и бармен забулькал от возмущения. И торжественно ее нахлобучил на Иззи, взъерошивая волосы - хотя куда уж дальше? - и сдвигая ее почти до бровей. Разведка! Маскировка! И продолжая шептать, рассеянно то приглаживая, то делая себя карикатурой на злобного ежика, он продолжил, - План такой. Ты под прикрытием, ползешь и выясняешь, почему вот те - он даже тыкнул для наглядности, - уже третий час пьют огневиски и не разговаривают! Подозрительно. А вот тот - палец переместился в плоскости, указывая на волшебника неопределенного возраста в картонном конусе вместо шляпы, густо обклеенном зведочками, - поет одну и ту же песню. И оглядывается. Вдруг они... - тишина, пауза, барабанная дробь, и Ра где-то в стратосфере от собственной значимости - следят за мной? - местоимение самостоятельно многозначительно подчеркнулось, Лестрейндж почти не моргал и странно улыбался. Лестрейндж-без-шляпы, коллективного сознания и полезных знаний, накопленных непосильным трудом. Вот это - подвиг! Всем подвигам подвиг.

И снова - внезапно - рука Рабастана потянулась против хозяйского повеления вверх, за огневиски. Видимо, подсознание успело вновь представить физиономия бармена. Пошарив по стойке, похлопав ее и чуть не задев таки стакан, огневиски было найдено и торжественно возвращено на разведывательную родину. Принюхавшись к нему, Лестрейндж решил соблюдать свою роль Рыцаря до последней прям таки секунды, и приберег его для дамы. Которая сообщница. В шляпе! Его!
Последний факт особенно восхитил его в самом себе. Осталось только получить согласие от той самой дамы. Только кто ее спрашивал?

+2

12

Каждый порядочный член магического населения, при встрече с непорядочным членом антиминистерской организацией «Пожиратели Смерти» обязан был вопить, тыкать пальцем и призывать душу руководителей аврората.
Каждый порядочный работник госпиталя Святого Мунго (в особенности, в особенности отдела недугов от заклинаний!) должен был ненавидеть непорядочных членов антиминистерской организации «Пожиратели Смерти», за ВНЕЗАПНО прибавленную работу.
Аксиомы пробуждали в Исмене кропотливую работу мысли, осмысленность и (почти!) гражданский долг.
Мешали им пальцы Рабастана, грубо сжимающие руки. Кажется, там что-то даже кокетливо хрустнуло... или не там? В любом случае — синяки по форме Лестрейнджского запястьяпожатия — это безумно романтично и волнительно.
— А что потом с ними делать? - робко поинтересовалась Гамп, преданно взирая на юного Пожирателя. Теперь, когда уже и она заодно с Темной Стороной Силы существование авроров воспринималось как глубочайшее личное оскорбление. Кроме того — энтузиазм Ра был так заразителен!.. – Заставить вручную вытирать пыль в Хогвартской библиотеке? Отправить проходить профилакторное лечение в Святом Мунго? Накормить матушкиной стряпней?
Минни очень рассчитывала, что Темная Сторона Силы простит ей ее простоту и наивность. В конце концов, нужно же время, чтобы в лексиконе новичка появилось такое слово, как «Круциатус!».
Впрочем, смущение, сопровождаемое привычными спецэффектами, длилось недолго — на голову внезапно была нахлобучена шляпа. ЕГО шляпа. Рабастанова. Иззи пребывала в таком иступленном восторге, что даже не особенно сокрушалась пропажей пожирательских пальцев с ее запястей. А то, что она велика — даже хорошо. Так девушку ни один хитроумный аврор не опознает!
-  Ползу, - кивнула Гамп, лихорадочно теребя поля шляпы. Что-то в этом слове ей определенно не нравилось. Казалось бы, с чего? — Шпионю. Хорошо!
Мужчина в забавном колпачке (где взял? ГДЕ?) оказался именно тем несчастным работником Горбин и Берк, который не помнил собственного имени. Дружественные симпатии в Исми всегда были сильнее здравого смысла (если поет — значит не думает! Нельзя в таком состоянии делать два дела одновременно!), а потому, наиболее опасными и подозрительными личностями казались именно трое молчунов. Не может же обычный, не готовящийся длительными учениями организм, выдержать трехчасовой объем огненного напитка.
Следовало немедленно отправляться — а ну вдруг авроры первые сделают шаг? Концентрация нездорового авантюризма стала столь велика (и действие чужого коллективного сознания столь деструктивно), что просто не позволяло Слизеринки отползти просто так. Рука вцепилась в пожирательское плечо, дабы не обрушить свои тощие телеса на занозистый пол (коленка, коленка!), а губы (оно само, само!) запечатлели на щеке Ра кощунственный поцелуй.
Исмена, пока на нее не свалился ужас содеянного, принялась быстренько отползать (хватит отклячивать зад!). Здесь такой способ передвижения не мог быть подозрительным — им пользовалась половина посетителей. Наоборот — стандартное, ловкое маневрирование на своих двоих считалось признаком дурного, тайного и бесчестного заговоров.
До вожделенной цели осталось пять, четыре с половиной...
— А! Полу-ундра!
Как жаль, что это было не очередное подскальзывание или особенно длинная заноза, а чья-то таинственная и сильная рука, схватившая ее за шкирку (тельняшка слезливо затрещала, еще неприличнее обнажила плечо и отчаянно врезалась в шею) . Трем-таинственным-алкоголикам все еще не было до нее никакого дела.
Тогда кто же?

+1

13

Неожиданный поворот! Искусству дрифтинга Рабастана никто не учил, и, как правило, он врезался с треском в ограждение, оставляя позади себя клубящуюся пыль, щепки и туманное облако нецензурных слов. В некоторые повороты он все же вписывался - точнее, его туда втаскивал Рудольфус с прямолинейностью и строгостью старшего брата. В остальном - Рабастан такой Рабастан. Его гениальный план, блестящая задумка и алгоритм получения медали за Особо Благородный Подвиг были под угрозой того самого Поворота. Точнее, внезапно вмешавшихся лиц. План по захвату и заколдовыванию аврорских пяток был как никогда безупречен, даже в выборе исполнителя и маскировки. Шляпа! В ней он прятался даже от Руди, не то что от этих ваших авроров.

А тут! Героические поползновения Исмены в интересной позе были некультурно прерваны одним крайне подозрительным лицом. И это лицо крайне пристально вглядывалось в беззащитное одночулочное создание, видимо, в поисках утраченных истин. Лицо казалось смутно знакомым и оттого еще более ненавистным. Рабастан переполз в тень и продолжил свои шпионские наблюдения. А они, надо сказать, никак не радовали. Лицо, в которое метались Рабастановы лучи ненависти и гнева, с проблесками презрения, кроме общей подозрительности и грязных ботинок, имело в наличии: грозное лицо - 1 шт., потрепанная мантия в синих разводах - 1 шт., уши, большие, красные и оттопыренные - 2 шт. Кстати, именно уши, уши-то и казались до боли знакомыми, внушали идеи спасаться бегством или сливаться с предметами окружения. Рабастан тщательно постарался приобрести оттенок старого дерева с облупившимся лаком, но ему удалось только вполне правдоподобно посинеть.

Подозрительное лицо тем временем могло в любой момент - о ужас! - объявить Исмену неугодной личностью, позором своей чистокровной фамилии - в одном чулке-то! И что Лестрейнджу не давали покоя ее ноги? Женщины, женщины! Тем временем все то же лицо, помимо вышеуказанных грозных санкций, могло просто напросто сцапать и осквернить ее невинность. Рыцарь внутри Рабастана грозно залязгал латами, и даже побил себя в грудь для полноты устрашающего эффекта, надел шлем-ведерко и бросился в бой. Где-то через два шага шлем-ведерко покачнулся, и рыцарь затих в метаниях высокоморального характера. Вены отчаянно чесались от предвкушения какой-то подлянки, и он наконец-то понял, чем же так ему не угодили красные уши. Министерские уши! Потенциальный аврор. Рабастан готов был поклясться на потраченный Иззин галеон и кусочек шляпы, что сей субъект был так подозрителен своей принадлежностью к тем самым нехорошим людям, что с удовольствием выписывают санаторно-курортные направления аморальным личностям. Без Руди, улыбаться, когда в сознании проплывает, покачиваясь, то самое направление, было как-то трудновато. Лестрейндж уж было сдал назад, и даже потянулся снимать воображаемый шлем-ведерко, как вдруг! Внезапно! Исмена! И ноги. Сначала Исмена, конечно, как первопричина.

Итак, дилемма. Будь он благоразумнее, хоть на десятую часть того благоразумия, что гордо нес в себе Рудольфус, Рабастан бы совершил кульбит, невероятное па, в полете снимая собственность в виде шляпы с сообщницы - и деру! Ноги длинные, орбитальное ускорение принимают за полсекунды. Но Исмена, Исмена! Внезапный склероз рассеялся, и до него, как до жирафа. дошло. Он потер правую щеку, удивился еще больше, и Рыцарь, взревев что-то вроде "за Родину! за женщин!" ринулся в бой даже без шлема. Того самого, которое ведерком. План был гениален до простоты. Еще одна Внезапность, и товарищ красноухий аврор бросится к другому источнику опасности. Лезть на передовую младший Лестрейндж, конечно же, не решился. Небезопасное это дело - разведка! Истошный крик "ПОЖИРАТЕЛИ СМЕРТИ!" фирменным Рабастановским командным тоном, выныривание откуда-то из теней, хватание Исмены под руку, и выдергивание из цепких министерских ложноножек. И главное. главное! Указующий перст куда-то в сторону предположительной дислокации тихой пьющей троицы. Он сиял, как начищенный галеончик, сцапывая ценную добычу в виде представительницы семейства Гампов покрепче, и астрально намекая ей предоставить тайную и опасную операцию опытнейшим сотрудникам невидимого разведывательного фронта! То есть ему, Рабастану.

+1

14

Исмена отчаянно брыкалась, уворачивалась и пиналась. Честное слово, присутствуй где-нибудь поблизости Международный Олимпийский Комитет, в честь ее акробатических этюдов в срочном порядке организовали бы очередные Олимпийские Игры.
Справедливости ради стоит заметить, что РУКА держалась куда лучше чем Слизеринка — у нее не один мускул даже не содрогнулся!
Подобной впечатляющей, суровой мышечной массой из всех знакомых Исми мог обладать только сэр Мариус Гамп (как в реальной жизни, так и в фантазии Исмены) и сэр Поллукс Мариус Гамп (исключительно в фантазии Исмены). Ни один из них, впрочем, хоть и имел полное обоснование быть хозяином этой самой обвиняющей и судьбаносной РУКИ им не являлся. Почему, спросите вы? А даже если, впрочем, и не спросите...
Будь это сэр Поллукс Мариус Гамп, он отпустил бы Минни сразу же после того, как она обозвала его несносным ослом — за зеркалом, смотреть, не отрасли ли у него пушистые,  длинные, выдающие с потрохами его сущность, уши.
Будь это Мариус Гамп, Минни линчевали бы на месте, без всяких этих сопливых прелюдий — за осквернение чести великого рода. И так, чтобы остальным неповадно было.
Значит, все-таки доблестный аврор, служащий во имя магического правопорядка? И, судя по сногсшибательной суровой мощи, не какой-то там тщедушненький, нелепый, смехотворный стажер, а целый руководитель английского отделения! Который, к слову, что-то плотоядно прогремел ей на ухо, нещадно коля Иззино плечо густой растительностью на лице.
И как тут быть?
Как жалко, что Исмена до сих пор не начала следить за политикой: наверняка потеря одного чулка, потребление огненного виски лицам двадцати лет или (а вдруг!) принадлежность к роду Гампов нынче преследуется интимным времяпрепровождением с дементором! Иначе зачем это за ней — не за Рабастаном! -  в такую глушь явился целый защитник покоя добросовестных чародеек и чародеев?
Висеть, поднятой за шкирку было неудобно, но еще неудобнее и неприятнее оказалось быть прихваченной подмышки и готовой к скорому выносу из питейного заведения.
— Пушти, пушти, я вшо прощу!
Шотландский акцент, активно презираемый в обществе английский аристократов, и активно скрываемый семьей Гампов в любых обстоятельствах совершенно неожиданно вылез наружу (сделаем скидку за огневиски и потенциальную опасность для жизни), выдавая девушку с головой.
Какой стыд, какой позор!
И — о чудо! Медлительная Иззина соображалка еще даже не преступила к насущнейшему из вопросов — КАК ЖЕ СХОРОНИТЬСЯ? - а Рука и ее бородатый обладатель уже отвлеклись. Минни громозвучно грохнулась на пол, еле успев оценить изобретательность драгоценнейшего напарника, и оказалась в новых — но насколько же более приятных! - руках. 
— Рабаштаан, - тихонько засопела Минни юноше в самое ухо. — Щпашиииба!
Трое несчастных (дай Салазар им иметь Лондонскую прописку) оказались окружены прямоходящими страждущими и бородатым аврором, а они с Рабастаном, отделенные — в стороне.
И тут, и тут! Озарение!
Разумеется, юная мисс Гамп с куда большим удовольствием разрыдалась бы от благодарности на суровом рабастановом плече, но аврору уже следовало сообразить, сколь позорно его надули, а значит — опасность, ОПАСНОСТЬ!
— Надо выбиратша, - икнув, изрекла Слизеринка, шарясь рукой в поиске своей волшебной палочки, и,  отчаянно молясь на всех основательские лики разом. — Ага!
Ладонь Рыцаря была кощунственно схвачена, волшебная палочка найдена, а аппартация совершена. То, что Исмена промахнулась на несколько миль и привела их в совершенно неизвестную, темную и мокрую — дождь! - подворотню даже не важно. Главное то, что их не разорвало на кусочки  по дороге.
В конце концов, это ее любимые чулки и было бы очень досадно потерять второй вместе с ногой.
Помятая подмышкой у аврора и едва не вывернутая наизнанку после аппартации Иззи являла собой очень неудачное оригами —  неестественно вывернутая рука и ВНЕЗАПНАЯ кособокость и полное страданий лицо.
Счастливее мог бы выглядеть только кролик во время удавоужина.

Отредактировано Ismene Gamp (2011-02-04 17:22:04)

+1

15

Аппарация! Процесс почти такой же приятный, как досмотр карманов старшим братом, с последующим целительным пинком в свою комнату без заботливо утянутых с кухни вкусностей. И в данный момент, вкусность осталась в баре. Вкусность! Она заманчиво манила, щекотала где-то там под горлом, и вены чесались еще сильнее - от предвкушения. Особенно от предвкушения момента, когда Вкусность полностью проявит себя - а именно, когда трое непонятного вида сограждан будут любезно схвачены и выдворены из приличного заведения. Они шлепнутся на булыжники мостовой, будут еще минут пять подбирать под себя коротенькие ножки, как жуки-куськи, пытаясь встать с пуза в вертикальную позицию и, разумеется, весь этот прекрасный процесс - под присмотром любезной публики и Рабастана - лично. Разве он бы упустил такой шанс понаблюдать, как грозные шпиёны ее Величества - или кто там нынче Министр? - утекают с позором под улюлюканье Лестрейнджа, Исмены и бородатого типа? И что самое удачное, он вместе с ней примет орбитальное ускорение прежде, чем бородатый решит, что его миссия спасения человечества еще не закончена - и где-то там в его планах промелькнет младшенький из грозного семейства.

Утекать от опасности - абсолютно не в стиле Лестрейнджа-младшего. По крайней мере, сразу утекать. Режим турбо-бега включается автоматически, когда секунда промедления будет стоить жизни. Или шляпы. Что вполне себе равнозначно. А тут, а тут! Он уже начал входить во вкус... И аппарация, подворотня, сырость. Мокрые камушки и абсолютно унылый Рабастановский вид. Он с такой щемящей тоской в глазах обвел интерьеры вокруг себя взглядом, что даже психиатр бы в ужасе расплакался и вернул страдальца обратно, в привычное место обитания. Коварный план! Разведка! Нет-нет-нет, Лестрейндж еще не достаточно поиграл в шпиёны с напарницей. Он еще не увидел балет майских жуков в мантиях! Как он мог все это пропустить?

Сожаление захватывало его, и Рабастан наконец-то понял, чего ему не хватает для счастья, душевного равновесия и мира во всем мире - то есть Рабастане. Шляпы! Потягиваясь, как сонный кот после аппарационного удушья, связывающего ребра в морской узел, Рабастан дотянулся, не сходя с места до Исмены, подцепил кончиками пальцев свою шляпу и вернул ее на законное место, аж вторично задохнувшись - от приступа счастья. Шляпа! Коллективно-сознательное и просто центр всех блестящих и бесценных Рабастановских идей. Сдвинув ее почти на глаза, Рабастан критично осмотрел напарницу. Даже в окружении склизких сине-буро-козявчатых камушков она не потеряла своей одночулочной прелести, и Лестрейндж где-то даже был готов смириться с трагическим безвременным крахом его блестящей операции. В конце концов, можно было устроить другую. Он, например, не возражал от воздушного десанта в кондитерскую за булочками с корицей. Или как насчет увеселительного катания на люстре во Флориш и Блоттс, с десантированием книг прямо на головы покупателям? Столько идей, и все как одна - такие заманчивые!

А пока напрашивался еще один вопрос. Даже более интересный и захватывающий! Если Исмена в минуту душевной тревоги притащила сюда не только очаровательную себя, но и даже обормота Рабастана - быстро и внезапно - почему именно эти синие камушки? Подозрительно на них косясь и проверяя палочку под ребрами, торчавшую под рубашкой не хуже этих самых ребер, он, не обращаясь специально к ней, и туманно и поэтично бросил в воздух, как ему показалось, фразу, преисполненную таинственности и глубоких намеков - О, я знаю, почему мы здесь! Этот синий цвет антуража так подходит к твоим глазам! - рыцарь внутри него уже держал наготове шлем-ведерко - на случай, если вдруг понадобится вновь совершать подвиги. На подвиги он готов! Абсолютно везде и всегда. Но как бы то ни было, им пора было уходить - и в первую очередь потому, что Исмена в виду позднего, осеннего и весьма, я вам скажу, нетеплого вечера, приобретала приятный синеватый оттенок, сливаясь с окружением. Как истинный джентльмен и обладатель шлема-ведерка он не мог так поступить с дамой! Предложить прямо сразу идти во Флориш и Блоттс, согреваться и кататься, дрыгая ножками - было как-то некультурно. Не по-лестрейнджевски! Но кормить несчастную пирожками Беллатрикс - почти то же самое, что вручить ей сразу в руки направление в Мунго.

И, конечно, что вы думаете, он решил? Флориш и Блотт! Книги и люстры. Впрочем, это уже совсем другая история.

+1

16

- 1. На ней, ней, нейтральной полосе трава зеленей.
- 2. Декабрист и жена декабриста
- 3. Об аврорах, жалости и том, почему стоит не слушаться брата.
- 4. Спустя несколько дней после нападения на Лонгботтомов. Ранняя, холодная, дождливая, ноябрьская ночь.

+1

17

За эти два года Исмена умудрилась если не забыть о том, что Рабастан Лестрейндж — Пожиратель Смерти, то хотя бы перестать уделять этому положенное количество внимания. Для девушки это досадное обстоятельство стало сродни «он потомок древнейшего рода» или, того хуже «работа такая!».
Мысль о победе Темного Лорда настолько утвердилась в ее сознании, как событие само собой разумеющееся, справедливое  и необходимое всем чистокровным домам, что такое нелепое и внезапное поражение темного мага выбило ее из колеи.
Рабастана она не видела с того самого дня.
Страшно было гадать, во что они ввязались вместе с братом. И, что куда хуже, вместе с  его женой. Впрочем, даже самые безумные, фантастические и изощренные фантазии девушки не могли сравниться с реальностью.

Когда в госпиталь притащили — по другому не скажешь - Лонгботтомов, всем, всем было прекрасно известно, кто довел их до такого состояния. Они, кажется, и не скрывали. Оставалось только диву даваться, как их не схватили на самом месте преступления.
Исмену, наверное, после этого с полчаса выворачивало наизнанку в больничном туалете. К своему безграничному ужасу, она никак не могла проникнуться даже толикой жалости к несчастной, измученной паре. Они вселяли в нее необыкновенный страх, отвращение и небывалую прежде ненависть. Все в них — беспомощность, пустота глаз, неспособность говорить — казалось для нее издевательским фарсом, призванным в очередной раз обвинить ее, обвинить Рабастана и напомнить о неизбежности наказания.

Чем дольше она находилась с ними рядом, тем сильнее казалось желание убить их. Лучше всего — без волшебной палочки, избить, забить до смерти. Как будто при устранении жертв решится сама проблема.
Все, абсолютно все, маглорожденные медсестры, врачи и интерны не скрывали своего отвращения к ней. Минни не знала — от того ли это, что они знают о недвусмысленных отношениях сложившихся между ней и младшим Лестрейнджем, то ли от того, что они, в виду необыкновенной узости ума объединяют всех чистокровных в кровожадную, мерзкую свору.
В любом случае, юной мисс Гамп очень повезет, если жаждущие отмщения не разорвут ее на кусочки еще до свершения справедливого правосудия над преступниками.
Стоил ли рассказывать, каких нечеловеческих усилий стоило девушке читать ненавистный Ежедневный Пророк, содрогаться над словами «суд», «изловили» и «Азкабан»?
Разумеется то, что Лестрейнджи не пойманы — всего лишь вопрос времени.

Когда Рабастан, ночью, появился на пороге ее дома — болезненно бледный, трясущийся, измазанный в какой-то грязи, крови и еле стоящий на ногах — Исмена почти потеряла надежду когда либо увидеть его снова.
— Проходи, и... - слова становились комом в горле. Казалось невероятным, невозможным, безумным везением, что дома не было никого — ни Белвины, удачно вышедшей замуж, ни матери с Нестер, уехавшие в летнее поместье одного из дальних родственников, ни отца с Поллуксом, которых застать не то, что дома — в стране! - было пугающе странно. Позволил бы хоть один из них пустить в дом живого, опасного и разыскиваемого всей страной Пожирателя Смерти? Тем более после той трагедии, что случилась с невестой брата. - Ты знаешь, где спальня.
Исмена обещала остаться дрожащим и испуганным призраком на пороге собственного дома, если бы не Лестрейндж, оглушительно громко свалившийся по дороге к лестнице.
Тогда промелькнули и мысли о том, что следует немедленно напоить его укрепляющими, успокаивающими зельями, что не в коем случае нельзя было позволять ему идти самостоятельно (убьется ведь!), что...

В собственную спальню пришлось тащить его на себе. Волшебная Палочка оказалась вне зоны первой досягаемости, а тратить драгоценные минуты на то, чтобы отыскать ее среди всего домашнего хлама — опрометчивая глупость.
Разумеется, для порядочной, образованной и чистокровной леди приводить в свою спальню юношу, который пока даже не является ее женихом — последнее дело. Кроме того, в доме Гампов  было достаточно остальных комнат, в которых можно было поместить гостя. Но они, они казались девушке предельно небезопасными, предельно далекими и доступными для авроров.
Вряд ли, конечно, Поллукс, как хранитель тайны, посветил в нее хоть одного аврора, но... Но кто знал все их приемы?

Рабастан с трудом был  водружен на расстеленную постель. Он брыкался, трясся, стонал и, кажется, плакал, так что даже отойти за целебными зельями не представлялось для Минни возможным. Девушка обнимала его за плечи, удерживала, что-то успокаивающе шептала, плакала вместе с ним и вытирала слезы с его изможденного, скуластого, покрытого каплями пота лица. Чтобы не застонать, не захныкать в голос приходилось всеми силами сдерживаться себя — закусывать губу, костяшки пальцев и, зачем-то, крепко жмуриться.
Призрачный, абстрактный ужас, мучающий ее все эти дни, внезапно пробудился, в полой своей мощи, заставляя трястись, как при Паркинсоне.
В желудке как будто поселилась мерзкая жаба, ладони потели, а пульс — пульс будто сконцентрировался в висках и оглушающе, ослепляюще бил по ним. Когда Рабастан утих, погрузился в мучительную дрему, Иззи отчаянно вслушивалась, обмирая при каждом, даже самым безобидном звуке.

Заставить себя спуститься вниз оказалось бесконечно трудно. Но вдруг ему станет хуже, а зелий — зелий нет?
Девушка с трудом спускалась по лестнице, бесконечно медленно, старая не подавать признаков жизни. Каждая тень казалась ей аврором, пришедшим отобрать у нее Рабастана.
Впрочем, их не оказалось не на лестнице, не в темном коридоре, не, даже, на кухне.
— Все будет, - утирая слезы пролепетала Исмена, пытаясь дотянуться до полки. — Я же не Белла... Не Алекто... С кем угодно, но не...
Слизеринка судорожно вздрогнула, подавив очередной липкий всхлип, и отчаянно топнула ногой. Великий Мерлин!
Изящный бокал, случайно задетый бывшей Слизеринкой, полетел вниз, оглашая дом оглушительным звоном. Вслед за ним был разбит еще один, на этот раз — специально, с  ее, девушкиной злобы. И графин — графин туда же.
А потом вниз бессильно упала и Иззи, зло, громко рыдая, молотя рукой по полу и осколкам.
— Нет, - сокрушенно приговаривала она, пытаясь подняться. — Нет-нет-нет-нет!
До спальни добралась с трудом, рухнув около кровати с Рабастаном, собрав ночной рубашкой и собой львиную долю осколков и чуть не забыв  необходимые склянки.

+1

18

Два года. Можно было успеть прожить целую жизнь, пройти стажировку в Министерстве и пустить на ветер отцовское наследство. При особом желании можно было даже научиться выращивать лютики на подоконнике южного окна.

Ничего из этого он так и не сделал. Зато успел заслуживать себе славу Одного-Из-Них, и никак иначе, кроме как бесплатным приложением к семейной чете Лестрейнджей, он общественностью не рассматривался и в расчет не принимался. Они с Исменой не виделись так долго, что для Рабастана часть событий стала какой-то частью сна - потускневшей, полузабытой и где-то на грани реальности, как утренний сон, что все силишься вспомнить. Были другие дела. Совсем другие. Под тяжелым взглядом Беллатрикс, больше похожим на каменный ошейник, он перестал даже пытаться поговорить об увольнительной - хотя бы на пару дней. Остаться с братом наедине, выдерживая еще большую пытку взглядом, почти невозможно. И он перестал. Ведь были другие, другие дела! О них часто говорили, все больше шепотом, мягко шуршащим по деревянной поверхности стола, за которым они все собирались. Пирожки, котлетки и все прочие радости семейной жизни, до которых, как выяснилось - снисходила, Беллатрикс, казались столь же далекими и полузабытыми. Они были в той жизни. Все так изменилось, и Лестрейндж-младший не сказал бы даже за пару десятков галеонов, когда именно.

Может, все лишь от того, что он слишком предан брату? Или от того, что тот предан Беллатрикс, а она и все вместе - небезызвестному Темному Лорду? Его имя запрещалось к произнесению под страхом смертной казни, для Беллы оно было почти что священно. И Рабастановская непочтенность, развязность, раздражали ее, ровно настолько, чтобы после очередного обсуждения дальнейших планов он был выдворен с кухни, и только брат спасал его от Беллатрисовых методов воспитания. Брат, брат. Столько вместе пережито, столько лет, и столько эмоций. Это было так странно  - доверяться ему во всем, даже в настолько темным и жутких вещах, и продолжать верить, что все хорошо - ведь Руди, Руди-то знает!

Лонгботтомы. Последний гвоздь в крышку их общего гроба, столкнутого в Темзу по пути к Азкабану. И это смешанное чувство стыда и отвращения от себя самого. Брат сказал - значит так надо. Значит - пытать. Значит - терпеть. Превозмогать! О, Рабастан, Рабастан, ты же не трус, ты - гораздо большее. Ты мнил себя Рыцарем, и разве у тебя не хватит смелости произнести столь простое заклинание? Это продолжалось так долго, что ему казалось, что прошли дни, недели. Быть может, даже месяцы. Словно время замкнулось, закольцевалось, змея сожрала свой хвост, окольцовывая их всех, затягивая потуже, до хруста в ребрах. Он плохо помнит тот день. Помнит лишь, что было до ужаса было душно, он расстегивал ворот мантии и панически озирался вокруг, зажмуриваясь порой от громкого крика. Крик полосовал по венам - он и не думал, что в нем может быть столько неприятия чужой боли. Ведь это так просто - палочка, заклинание, и извращенное удовольствие, отражавшееся на бледном лице Беллатрикс уродливой победоносной улыбкой. Каждый раз, когда Рабастан силился вспомнить, его трясло и лихорадило, и он снова и снова предпочитал не вспоминать. Не копаться в себе.

Так было проще, однако. Особенно когда он потерял возможность заглядывать в непроницаемые глаза брата и убеждаться, что все по-прежнему хорошо, и они по-прежнему вместе. Старая дурацкая детская привычка. Он рассеянно гладил шляпу, и мокрая мостовая под его ногами была скользка, как никогда. Дождь смывал с него грязь и кровь - его собственную, смывал его усталость и тяжесть где-то на уровне солнечного сплетения. Он никогда не бежал столь быстро, и никогда так жгуче не манила его перспектива оглянуться - на Рудольфуса. Их схватили практически сразу же, и только по недосмотру авроров он сумел улизнуть. Его поимка - лишь вопрос времени, Рабастан не питал излишних иллюзий насчет собственной неуловимости. Азкабан? О, да. При одной мысли становилось так пронзительно холодно и тоскливо, что даже ноябрьский дождь казался теплой морской водой.

Он не боялся, что вы. Но это место... Как не знать? Оттуда не возвращаются. Рано или поздно, как и другие приговоренные, он станет лишь заключенным в темницу костей духом, непонятно как теплящемся в изможденном теле, поддерживаемым лишь остатками эмоций и чувств. Тех, что у него были. Он, быть может, пошел бы прямо сейчас - и сдался, но он не мог. Не мог! Одинаково омерзительно было как идти на эшафот, так и пытаться сбежать от поезда, когда он уже был в десяти метрах от твоих пяток. Даже не нырнуть, не затаиться. Только одному человеку он все еще мог доверять, но прошло два года - подумать только! два года! - и вполне возможно, этот человек уже не только прочитал Пророк и не ознакомился с крупной удачей аврората, но и, быть может, имел сомнительное удовольствие принимать на лечение Лонгботтомов. Спектр эмоций Рабастан представлял хоть весьма смутно, но все определенно до той степени, чтобы не рвануть к Исмене сразу.

Наверное, он бы так и не решился, если бы его опять не начало лихорадить и мутить. Все, чего он хотел - позволить себе провалиться в бред, упасть, распластаться даже на мокрых камнях, чей холод не мог погасить его жара. Как Рабастан дошел до дома Исмены - для него и поныне не то чтобы загадка, но таинственный факт. И дальше - туман, потеря ориентирования в пространстве - и, кажется, собственный хриплый стон. Рабастан очнулся - лишь ненадолго, словно выныривая из бреда, и возвращаясь обратно, сжимая подушку пальцами и поскуливая, как избитый маленький щенок. Ему не было так плохо. Никогда. Он хотел бы заснуть - да не мог, его то и дело выбрасывало в реальность, где он - на чужой постели, мечется и стонет, словно в агонии. Смерть? Такое сладкое, сладкое облегчение. Слишком шикарный подарок для состоявшегося Пожирателя.

+1

19

Исмена не могла не понимать, насколько сильно она рискует, пряча Пожирателя Смерти от Азкабана в своей собственной комнате, в своем собственном доме. От жестокости суда Крауча старшего ее бы не спасли даже обширные отцовские связи.
И тогда в Азкабан попадет уже она, Исмена. Вместе с Лестрейнджем, разумеется, только ни ей, ни, уж тем более, ему от этого обстоятельства легче стать не могло. 
Воспоминания о Рабастане — самые светлые, самые радостные и самые привлекательные для ненасытного дементорского аппетита. У них не было никаких шансов, даже если юноша будет находиться в соседней от нее камере. Гамп не имела ни малейшего понятия, о том, как выглядит эта тюрьма. Честно говоря, она не могла себе представить, даже обыкновенную, магловскую, без потусторонних существ в качестве охранников. Что-то подсказывало, что это и не имело значение: даже мимолетные встречи с дементорами демонстрировали — для нее хватит и недели для того, чтобы потерять всякое представление о внешнем виде своей камеры. И не только, наверное, камеры.
Впрочем, что такое Азкабан, по сравнению с самой призрачной возможностью уберечь от него Ра? И разве придет кому-нибудь в голову подозревать ее в укрывательстве? Благородное семейство, после трагической смерти невесты Поллукса, казалось бы, на несчетное количество времени уберегло себя от обвинений в неподобающих связях.
И возможно, возможно что...
Но ведь медсестры, те самые медсестры, которые, кажется, готовы свернуть ей шею, разве они не знают? Прекрасно, прекрасно же знают и только претворяются, что бы не спугнуть — раньше времени. Чтобы застигнуть их обоих.
И только издеваются.
Все — заодно.
Внезапные мысли поразили девушку в самое нутро, заставляя вцепиться зубами в костяшки. А если она не пойдет завтра в Больницу? Заподозрят? Узнают? Даже если и так — Минни нельзя было там появляться. Мало того, что ее поведение куда скорее выдаст их с головой, чем ее отсутствие, так она не может, не может оставить Лестрейнджа одного. Возможно, ее скромному магическому потенциалу не сравниться с целой сворой проклятых защитников правопорядка, но так был хоть один, хоть призрачный шанс вырвать Ра из их рук.
Будь в Гамп поменьше уверенности в том, что это именно Рудольфус виноват в участии в этом отвратительном действе Рабастана, она бы, несомненно, прониклась бы к нему жалостью. Что Беллатрикс, что Крауч младший — сумасшедшее чудовище! - в отличии от него смотрелись бы там вполне органично. 
Так или иначе, но именно сейчас ей не было никакого дела до старшего Лестрейнжа.
– Я так люблю тебя, - заскулила девушка в прохладный пол, судорожно жмурясь и прижимая ледяные ладони к лицу. Паника, чудовищная, звериная паника, головная боль, слезы не желали оставлять Исмену. И она, кажется, могла бы провести в позе эмбриона целую вечность — только бы не вставать! Только бы не видеть искаженное, измученное, болезненное лицо Лестрейнджа — если бы не строгая колдомедицинская выучка.
— Открой рот, хорошо?
Иззи с трудом присела на край кровати, трясущимися, скользкими пальцами пытаясь открыть склянку с необходимым ей зельем. В первую очередь — успокаивающее, чтобы он хотя бы мог успокоиться, рассказать, нет ли у него каких-то других травм.
Губы пришлось разжимать ему самостоятельно, как и вливать внутрь отвратительное, обжигающее зелье.
- Ты же весь мокрый. О, Мерлин, - с ужасом заметила бывшая Слизеринка, проглотив оставшееся после Лестрейнджа зелье. Разумеется, простуда — последнее что должно было ее волновать, но... Необходимо было срочно снять с него все. Вряд ли его будут лечить в Азкабане.
— Нет, - вздрогнула Гамп, роняя на пол опустевшую склянку. Нет, никакого, никакого Азкабана!
Пальцы, ладони саднило — от мелких, неглубоких царапинок, оставшихся после осколков.
Минни, яростно закусив нижнюю губу, нетерпеливо вцепилась в мантию Рабастана, пытаясь как можно быстрее ее снять. Можно было бы поискать свою волшебную палочку, чтобы высушить его заклинаниями — так было бы куда удобнее, практичнее и приличнее, но...
- Все будет хорошо, - глупо пролепетала Исмена, аккуратно откладывая промокшую мантию в сторону. Обувь — рядом, на пол.
Все уже, уже плохо — дело даже не в скором наказании, а в том, что они совершили. Не Гамп была там, не Гамп доводила беззащитных (беззащитных ли?) авроров до беспамятства. Возможно, она была обделена особыми талантами, но даже ее сообразительности и знания Рабастана Лестрейнджа хватило для того, чтобы точно знать — вряд ли его безумная истерика была связана со страхом перед дементорами.
Рядом с мантией вскоре оказалась и рубашка; Гамп безнадежно вцепилась руками в ремень.
И разве не заслуживает он, пусть и Пожиратель Смерти, снисхождения после этого? Возможно, этот ход мыслей был связан только безграничным чувством девушки — общество, Визенгамот и Барти Крауч лично ими были совершенно точно обделены — но разве мог кто-то ее в этом обвинить?

Отредактировано Ismene Gamp (2011-02-10 21:16:23)

+1

20

Разве кто-нибудь знает наверняка, когда он споткнется? Разве кому-то вообще дозволено понять, правильной ли он дорогой идет, и в какую сторону ему сворачивать, прежде, чем он найдет на своем пути пару ловушек с кольями или стаю диких собак? О, нет. Каждый выбирает сам. Каждый должен своими ногами попробовать камни на ощупь, обжечься об их шершаво-раскаленную поверхность после летнего солнечного дня, любить их - как любишь каждый день своей никчемной жизни, и слушать, слушать! Вдруг где-то завоет стая - у тебя будет отличный шанс повернуть в сторону, как раз чтобы встретить на пути еще что-нибудь столь же малоприятное.

Ах да! Говорят, есть возможность все изменить. Все начать сначала. О, не слушайте эту гнусную, развращающую сознание, ложь. Когда-то нашим душам предоставили выбор, поставив на перекресток - точку, солнцесплетение лучиков-путей, одинаковых, как капли воды. Тогда - ты был волен выбрать все, что угодно. Любая дорога! Любая жизнь. Жизнь, которую ты так и не сможешь прожить, ничья судьба. Ты подбрасываешь кубик - а он никогда не падает шестеркой вверх, нарушая все теории вероятности, и, вполне быть может, где-то в глубине души таится та злость на несправедливость, на чертов кубик, на чертов ветер и даже на стеклянный стол, к которому шестерка постоянно поворачивается лицом. Рабастан не любил философствовать. Скорее это был удел брата - решение сложных вопросов легко и просто, щелчком пальцев, без нудных мучений, хождений из угла в угол и закусывания полей шляпы.

Его кубик всегда падал шестеркой вниз. Так уж вышло. Он не мог припомнить ни одного потрясающего, феерического везения, от которого бы сносило крышу и в венах вместо крови бурлил жидкий азот. Тихо, размеренно... Скучно? О, нет. Сколько Рабастан помнил себя, они с братом постоянно придумывали что-нибудь такое, что увлекало бы их обоих, даже если у Лестрейнджа-младшего были планы поковарней и поинтересней. Он так привык следовать за ним по пятам, повторять его манеры, стиль речи, что сам перестал замечать, что становится хамелеоном-зеркалом. Его молчаливость, его членство в рядах тех, кого принято называть Пожирателями Смерти - все. Абсолютно все. Уменьшенная, смягченная копия Рудольфуса Лестрейнджа. Его не воспринимали отдельно от брата, и Рабастан был этому даже рад, его никогда не спрашивали - и освобождали его от необходимости лгать, изворачиваться и искать отговорки. И, конечно, Беллатрикс. Наверное, он и сам не знал, какую ненависть способен испытывать к ней - более импульсивный, более эмоциональный, и в этом он старался быть похожим на сангвиника-брата. От Беллы веяло опасностью, горькой, пряной, как запах сгорающей сухой травы под лесным пожаром.

Бред усиливался, и цепляясь за реальность, буквально физически - Рабастан рассеянно моргал, и перед туманным взором возникала и исчезала спальня Исмены. Он слышал неразборчивый голос, до боли знакомый, должно быть - ее, но прислушиваться он не мог. Бред полнил душу, и ей становилось легче и спокойнее. Он бы мог кричать - но в чем был смысл? Разве был хоть кто-нибудь, кто не просто способен был услышать, а понять? Понять, почему, Мерлин его подери, его понесло туда в эту ночь? Как объяснить, что от липкого страха за себя и за брата так отчаянно хочется вспороть горло? Как же, как? О, он не боялся Азкабана. Его боятся мелкие воришки, преступники, играющие с законом, как дети со спичками, пока их не накроет волна жара от пламени. За брата страшно. До ужаса. Беллатрикс втянула их в то, что - Рабастан прекрасно чуял, их сожмет и переломает. И если они выйдут когда-нибудь, это уже будут не они. Не те братья Лестрейнджи.

И что пугало его больше всего - он перестанет быть тем чудаком-в-шляпе, которым всегда был. Один из последних осколков жизни, которую он разбил вдребезги заклятьем Круциатус, порезавшись сам же, недалеко от него пытался ему помочь. Риск. Он всегда был, и выбор был до безобразия прост. Кто-то смелый, кто-то трус. Там, где подвиг, там и смерть. С одной лишь поправкой - подвиг настолько сомнительный, что и подвигом-то не являлся вовсе, и Иззи должна, нет! просто обязана была прямо сейчас схватить его в охапку и выкинуть к чертовой матери из дома. Максимум, что она могла себе позволить, по мнению Рабастана - стакан воды и оттенок жалости к некогда близкому человеку. Память, ох, память. И это невыносимо жгучее чувство стыда, расползающееся по внутренностям, он чувствовал его. Прямо под сердцем. И кажется, он хотел ей даже сказать что-то вроде "оставь-меня-брось-на-улице", но сил хватило только на сдавленный стон и перекат на другой бок. Он бредил. То ли заболел под ноябрьским дождем, то ли просто нервы не выдержали - впервые быть одному, совсем одному, то ли призрак бледных, изможденных Лонгботтомов, с неестественно расширенными глазами, с губами. застывшими в крике, никак не хотел уходить из его головы.

Зелье было таким же горьким, как чувство вины. Разделенное с Исменой, связанной теперь круговой порукой, сообщницей и пособницей, словно знак - и они связаны. Бледные пальцы беспорядочно шарили по белоснежной простыни, ее прохлада на секунды успокаивала его, но покоя Рабастан найти не мог. Покой? Он даже и не снился. Он не мог спать. Глубокий вдох - и Лестрейндж широко распахнул глаза, чтобы увидеть ее, но не смог сдержаться - поморгал и закрыл их вновь. Осознание того, что он, добропорядочный (три ха-ха!) волшебник лежит в спальне приличной (четыре ха-ха!) девушки, раздеваемый, подлечиваемый, и - чем не шутит Салазар, жалеемый, пробудило в нем новую волну стыда, теплое и щекочущую, мягкую, затухающую, как волна, разбиваемая о берег. Тот, Другой Стыд были сильнее настолько, что его скоро вновь накрыло. Закрыть глаза. Не думать. Не просыпаться. Проснуться - и рядом все. Иззи. Брат. Мама. Все вместе. Все рядом. Все пройдет, как страшный кошмар, забудется, как только свет солнца коснется его глаз - так забываются все сны, даже те, в которых мы мечтали бы поселиться на долгие годы.

+1

21

Впервые в жизни Исмене пришлось действовать не так, как требуют, хотят или намекают остальные — Рабастан, отец, Поллукс, сестры, мать или начальник, а по своему собственному усмотрению и опыту. Вы скажите — прекрасно! Свобода действий! Полет фантазии! Но Исмене никогда не было необходимо ни первое, ни второе. Зачем? Особенно, когда у тебя на кровати лежит едва ли не умирающий Рабастан Лестрейндж. Самое подходящее время для указаний.
Очень легко управляться с пациентами (если это не Лонгботтомы, разумеется). Даже с теми, у кого с чьей-то легкой подачи затерялась половина тела, которые оправляются от непростительных заклинаний или тяжелой порчи. Они — смазанные, неясные, серые лица в ее неустанно приближающейся к бесконечности колдомедицинской практике.
Но Рабастан — Рабастан не незнакомый волшебник, случайно попавший в ее смену. Он даже не изувеченный кузен Бурке.
Он — гораздо важнее, а потому лечить его спокойно почти невозможно.
После трудоемкой борьбы чувства долга с собственным воспитанием и смущением (Минни и в более мирной-то обстановке не приходилось стаскивать с Рабастана брюки!) и этот предмет  одежды был быстро устранен и аккуратно сложен в опрятную стопку. Наблюдать изможденного и обнаженного юношу было выше ее, исмениных сил и она аккуратно укрыла его одеялом, механически расправляя складки.
Зелье почти справилось со своей задачей, избавив девушку от звериной паники, дрожи в руках и истерических слез. Отчаяние засело где-то глубоко внутри, оставляя напоминать о себе еще более невыносимым стуком в висках, холодными и влажными, будто лягушка, руками и резким, нервным, послеслезным иканием.
Спать, несмотря на позднее время, хотелось меньше всего. Разум отчаянно напоминал, что необходимо было сейчас же напоить усыпляющим зельем Лестрейнджа — чтобы он мог хоть немного передохнуть после пережитых волнений, но капризное, мерзкое, убогое внутренне «я» отчаянно этому противилось. А вдруг, а вдруг он сможет прийти в себе? Ведь в таком случае ей не придется решать самостоятельно!
И за это она готова была себя ненавидеть. Прости, о Мерлин, прости.
Замереть на одном месте казалось совершенно невозможным — необходимо было хоть какое-то движение. Минни резко поднялась на ноги и подошла к столу — за книгой.
Наверное, любой на ее месте захотел бы выпытать у него, зачем он сделал это, зачем, ЗАЧЕМ. Что произошло, на что они надеялись и получилось ли, но Иззи — разве Иззи могла об этом даже думать? Это совершенно невообразимо, невообразимо после того Ра, которого она видела.
От проявления его... слабости? Слабости ли? Он не стал для нее менее впечатляющим, сильным, ярким и недосягаемым. Иззи до сих пор было боязно, трепетно и волнительно касаться его, смотреть на него, говорить ему...
Несчастный, несчастный Рудольфус... несчастный Рабастан! Если бы кто-то, хоть кто-то (тем более, если этот кто-то — дементор или аврор. Демонтор и аврор) отобрал у нее Поллукса — разве пережила бы она это?
Спасти младшего из Лестрейнджей было еще возможно. Старшего — никак. И Гамп оставалось только съедать себя из-за своей беспомощности и бесполезности. И разве мог кто-то ожидать, что будет иначе?
Вероятно, в безграничной ненависти к Беллатрикс проскальзывали нотки зависти. Уж она-то, она — сумасшедшая! - знала бы, что делать в такой ситуации. Она и делала, всегда делала, а не причитала, как Минни. Она была ярче, сильнее, умнее, самодостаточнее и лучше во всех отношениях.
Потому мисс Гамп только и оставалось, что яростно ненавидеть и винить ее во всех грехах.
Но если бы кто-нибудь — Ра, например — сказал бы Иззи любить, уважать, благоговеть перед ней — могла бы она противиться?
А впрочем — может когда-то лучше не делать, чем сделать слишком много?
Ведь наверняка это она, она довела их до столь критического положения! Рудольфус на такое не способен. Не способен отправить брата на верную гибель...
Книга была совершенно не к месту — кроме того, в комнате было слишком мало света — но было совершенно необходимо хоть чем-то занять руки. Так Исмена и передвигалась — из угла в угол, то внезапно замирая, уткнувшись разгоряченным, воспаленным от обильных слез лицом, то сметая что-то на своем пути.
Необходимо было дождаться утра. Вряд ли, конечно, утром что-то решится, но необходимо было ждать хоть чего-то, а не существовать в бессмысленном, сжирающем страхе.
Книга была неприязненно откинута на пол; Гамп ослаблено стекала по стене, уткнувшись в ладони. Тишина, еле прерываемая тиканьем часов, биением пульса и неравномерным, беспокойным дыханием сводила с ума. Невероятно, но до утра оставалось целых семь часов — девушке казалось, что прошло гораздо, гораздо больше, чем сорок минут. Целая жизнь!
Казалось, что в доме — в комнате! - кто-то умирает. Или умер.
Мысль о том, что она, Минни, жертвует Лестрейнджа в угоду собственному «Я» не давала покоя. Ей не оставалось другого выхода!
— Выпьешь еще одно, хорошо?
Собственный голос казался чужим, не родным. Бессмысленно было интересоваться мнение, но тишина, тишина почти раздавила ее в лепешку.
Исмена в очередной раз приблизилась к кровати. Дрожь, исчезнувшая под влиянием зелья, вернулась — вероятно, из-за влияние Рабастана.

+1

22

Я не буду ждать утра, чтоб не видеть, как он,
Пробудившись ото сна, станет другим.
Я не буду ждать утра, чтоб не тратить больше сил,
Смотри на звезду - она теперь твоя.
Искры тают в ночи, звезды светят в пути,
Я лечу и мне грустно в этой степи.

Наверное, приходить в себя - все равно что выныривать из-под толщи воды. Жадно хватаешь воздух изголодавшимися легкими, испуганно озираешься по сторонам и не понимаешь, кто ты и что ты. Главное - воздух. Главное - ты. И ты еще жив. Рабастан вынырнул, резко распахнув глаза, как от невидимой боли, глубоко вдохнул, собравшись в струну - и выдохнул, снова безжизненно обмякнув на постели. Лекарство было отменно горьким и мерзким, и насколько отвратительным - настолько действенным. Лестрейндж относительно ясно мог вспомнить, как дошел до дома Исмены, и как он вообще дошел до этого. Как стоял под дождем несколько часов, пока не пришел в чувство и не понял, что это - единственный его шанс на спасение, на короткую передышку. Рука Иззи была мягкой и лихорадочно горячей, и в дрожащих кончиках пальцев отдавался эхом хаотичный пульс. Нервный, как и его обладательница, бледная, усталая, и переживающая, похоже, даже больше самого Рабастана - смирившегося и принявшего. В самом деле, что еще остается делать, когда на тебя, шурша и фыркая, бежит лавина? Задержи дыхание, и думай о лучшем.

Воздух вибрировал от напряжения, расходился от Рабастана широкой волной, проходя через все - кроме Рудольфуса. Волна огибала его, обволакивала, как незыблемую скалу посреди штормового моря - и на его лице царило безмятежное спокойствие. Такое привычное спокойствие. Любимое спокойствие, черт возьми. Где-то на уровне горла медленно и верно подтягивал свою петлю страх. Неистовый, животный. Страх, которому нет оправданий, разумных объяснений и обычной логики.
- Обещай мне. Все будет хорошо? Руди, просто скажи это. Мне все равно, что говорит Беллатрикс, и... - приступ странной горечи, ревности и совершенно детской обиды помешал ему продолжить - но брат и так прервал его. Он чувствовал, он знал. Братья!
- Я обещаю, Басти. Обещаю. Все будет хорошо.
Рабастан сдавленно всхлипнул и рассеянно, как в бреду, шагнул к брату в объятия. Все будет хорошо. Все всегда было хорошо.

Его отпустило почти так же резко, как и накрыло. Рабастан попытался сесть на кровати, но лишь едва привстал, почти сразу рухнув на подушки, подтягивая под себя ноги, пододвигаясь к спинке кровати и приводя себя в некое подобие горизонтального себя. Смотреть на Иззи было странно больно и приятно, словно он бы пытался слизать мед с острия ножа. Он недостоин. Недостоин! Ее заботы, ее тепла. Отвращение захлестнуло его, и когда оно подступило к горлу, Лестрейндж опустил взгляд.
- Я не могу быть здесь. Я не хочу, чтобы ты была в опасности из-за меня, и ... - он нервно сглотнул, запрокидывая голову и обнажая шею и заостренный сверх меры кадык. - Из-за того, что я сделал. - именно "я" было так важно выделить. Взять на себя эту вину, водрузить ее на плечи, поднять флаг и признаться. Нет, не Беллатрикс, не Крауч, не брат. Он сам сделал выбор, и только ему расплачиваться за его последствия. Рабастан плохо представлял себе дорогу - в таком-то состоянии, но все было лучше того, чему он мог подвергнуть Исмену. О, если бы не она!
Ему нравилось так иногда думать, в категории "если бы"; это так возвращало к реальности.

- В чем был смысл этой боли?
Разве у боли есть смысл? Разве есть смысл в чем-то вообще? Невозмутимость брата уже не успокаивала как раньше, она била по нервам, и где-то под горлом вонзался нож, перерезая к мерлиновой бабушке связки. Бороться с ним было так же продуктивно, как бросаться на шипованную стену. Спорить? Что ж, попробуйте поспорить с Рудольфусом.
О, Рабастан готов был съесть шляпу, если он не прав - но это она, она! Беллатрикс! Только она, ее темная, мерзкая аура испортила его брата, его Руди, бесконечно любимого и родного.
- Я обещал, и так будет. - разговор был завершен, и Рабастан знал, что не добьется больше ничего. Оставаясь только с собой, потолком и вздрагивающими ребрами, изнывающими от потребности убежать и спрятаться. Прятал бледное лицо в ладонях, беспомощный, как дитя перед грозой, и луна делала его похожим на мертвеца. Вернуть все назад, только вернуть все. И все будет хорошо.

Сползти с подушек было еще труднее, чем на них влезть, но цель того стоила. Впервые за долгое, очень долгое время ему хотелось не быть утешенным и убаюканным - и утешить и убаюкать самому. Иззи! Маленькая и хрупкая, она совсем потерялась в его костлявых объятиях. Рабастан закрыл глаза - и наконец-то успокоенно выдохнул. Чувство вины, так уютно улегшееся на его душе, потихоньку сползало и отпускало, дышать становилось гораздо легче. Она верила в него, верила ему - как он сам всегда будет верить Руди. И определенно, где-то в этом моменте должна быть произнесена фраза "все будет хорошо". Лучшее лекарство от любых тревог, излюбленная ложь все тех, кто ответственен за нас.

От темноты кололо в глазах, и Рабастан моргал, сбрасывая с них пелену, чтобы видеть хоть что-то дальше носка своего ботинка. Убаюканный, и почти успокоенный, он крался вниз по лестнице, повинуясь только инстинктивному желанию скрыться. Или выпить воды. Или подползти к брату и ткнуться ладонями в его руку.
- Ты боишься? - он вздрогнул и по-шакальи обернулся, чуть не слетев со ступеньки.
- Нет.
Когда они стали лгать друг другу? И главное - зачем? В чем был смысл этой боли, в чем был смысл этой лжи? Через три часа их догонит рассвет.

Рассвет. С ним он должен будет уйти, не злоупотребляя гостеприимством дома Гампов, и до него было еще порядка пяти часов томительно-нервной тишины. Рабастан молчал, хотя чувствовал, что что-то должен сказать - но что? Он не хотел каяться. Нет. Молчать было как-то органично и просто, словно для них это было привычно и знакомо - полуобморочный Лестрейндж, мертвенно бледная Исмена и ночь тишины.

+2

23

Он ушел больше четырнадцати лет назад, ушел не смотря на ее слезные вопли,  просьбы и мольбы, объясняя, что так будет лучше для них обоих, оставляя ее наедине с немым отчаянием, решительно пустившим корни в ее бессмысленную жизнь, страхом, любовью и, как оказался в последствии, их ребенком.
Подумать только! Большинство чистокровных пар обзаводится детьми долго, мучительно, стремясь к этому долгие годы. У Рабастана с Исменой это получилось с единственного, первого раза... и как дико не вовремя!
Тогда весь мир концентрировался только на нем, в его искусанном плече, на котором Гамп прятала покрытое болезненным румянцем лицо, в тесных, крепких объятиях и ее стыдливых, еле сдерживаемых стонах.
Миссис Гамп не могла допустить, чтобы ее дочь пожизненно клеймили, а потому проявила чудеса ловкости, изворотливости и дипломатических способностей, выдав Исмену замуж за респектабельного, приятного и (поразительно!) чистокровного наследника состояния Бэддоков. Если бы не обстоятельства, то Минни никогда бы не позволила себе предать Лестрейнджа замужеством, но допустить, чтобы несчастный ребенок рос без отца...
Бертрам Бэддок был прекрасен во всех отношениях: у него не было драгоценного набалдашника для трости (да что уж там — не было и трости), он был красив, опрятен и учтив. Однако то, что он не был Рабастаном Лестрейнджем легко аннулировало все его поразительные для нынешнего высокородного общества достоинства.

Их первую и последнюю брачную ночь миссис Бэддок выдержала с трудом,  выплакав перед ней все глаза и обкусав до крови костяшки пальцев. Как замечательно оказалось в последствии (хотя об этом, конечно, никто никогда открыто не говорил), мистер Бэддок имел нездоровую тягу к однополой любви, а потому совершенно не настаивал на продолжении интимных отношений с молодой женой.

Малькольм Рабастан Бертрам Бэддок, к ужасу своей бабушки, нездоровому счастью матери и удовольствию сплетников, рос невероятно похожим на своего истинного отца. Ему мало было родиться черноволосым, что само по себе вызывало обоснованные сомнения (при блондинах-то родителях!), но и его черты, и манера держаться, и растрепанность, и худощавость, и внушительная тяга макушки к потолку, в точности повторяли рабастановы.

Все последние четырнадцать лет ее жизни вращались вокруг Малькольма и Поллукса. Оба требовали заботы, внимания и небывалого запаса душевных сил... Впрочем, Поллукс — куда больше, чем сын. Последний, на радость всем, рос совершенно спокойным, поразительно самостоятельным и серьезным. Он замечательно успевал по всем дисциплинам, ежедневно писал письма, не требовал денег на карманные расходы, помнил дни рождения всех существующих родственников, не дразнил маглокровок, не грезил идеями Темного Лорда и, казалось, полностью взял на себя обеспечение порядка в доме. Еще бы! С отцом, которого, казалось бы, совершенно не волновали ни жена, ни Малькольм, с матерью, которая перманентно предавалась отчаянию, упадничеству и слезам, ему больше ничего и не оставалось. Он укладывал Исмену спать, приносил ей теплое молоко, командовал эльфами и без тени улыбки отчитывал Бертрама за бесполезные покупки.
В такие моменты он все меньше напоминал миссис Бэддок Лестрейнджа, но любила она его только сильнее.
Совсем невыносимо становилось с началом его учебных семестров. Будь на то воля Иззи, так она бы возвращала сына домой каждые выходные, но — увы! Директор, при всем своем великодушии и понимании, оставался совершенно непреклонен. Исмена не знала, было ли дело в том, что Дамблдор прекрасно знал, КТО на самом деле стал родителем Рабастана (а женщина всегда подозревала, что уж кто, а директор знает все на свете. Что уж говорить о таких очевидных мелочах!), или в непреклонных правилах Хогвартса... Да и имело ли это для нее какое-нибудь значение?
Когда Малькольма не было, в их доме Исмена практически круглосуточно оставалась одна.   От прихода мужа ситуация, в общем-то, не менялась: спали они все равно в разных комнатах и старались особенно не контактировать.
Иначе и быть не могло.
Нередко удавалось перебраться на ночлег к Поллуксу, хоть его и возмутительно сильно закидывали рабочими делами.
С ним было несравнимо легче, спокойнее и уютнее. Вечно радостный, солнечный Гамп нечеловеческими усилиями спасал сестру от самой себя.

В доме Бэддоков женщина старалась как можно больше спать, потому что во снах ей постоянно являлся Рабастан. И пусть он был болезненно бледен, измучен и не один — от мужчины ее каждый раз оттаскивали дементоры — зато это был он.
Иногда она пыталась разговорить его многочисленные фотографии, фанатично собираемые ею с самых юных лет жизни. Она ежедневно плакала; все бессмысленные, бесцельные четырнадцать лет жизни слились в ее сознании в один, мучительный и бесконечно долгий полярный день.
И даже под страхом смерти у нее не получилось бы вспомнить хоть что-нибудь из бесконечной вереницы лиц, снов, галлюцинаций и пустых забот.

Иногда Иззи тянуло на отчаянные, решительные поступки — перспектива дожить таким образом всю оставшуюся жизнь, утопая в тягучей беспомощности, осознании того, что лучшего уже не предвидится, доводила бывшую Слизеринку до мучительной, громкой истерики. Единственным, кто останавливал ее, был Малькольм. Он не говорил ни слова, только укоризненно смотрел на нее — измученную, бледную, заплаканную, с искореженными ею же самой руками, губами, шеей. Только тогда Исмене становилось невероятно стыдно.

А потом грянул гром.

Последние пару дней Иззи никак не могла расстаться с одним выпуском «Ежедневного Пророка». Она перечитывала его перед сном, лихорадочно искала с утра — а вдруг это — очередной фокус измученного сознания? - и любовно разглаживала под столом, за завтраками, обедами и ужинами.
Кого-то могло бы порядочно удивить, что у женщины вызывает такой нездоровый восторг не фотография Гидеона Крамба из «Ведуний», не статья о том, что ее семья выиграла несколько тысяч галеонов, а пугающий все волшебное общество заголовок «Массовый побег из Азкабана».
Их с Бертрамом новый дом никогда не был защищен заклинаниями; Темному Лорду не было никакого смысла ломиться к ним в двери и убивать — с их-то чистотой крови! - а остальных угроз в Великобритании давно не существовало. Разумеется, это не основная причина: Исмена надеялась, не смотря ни на что, а потому — настояла.

Вечером (супруг в очередной раз где-то задержался. Естественно, вряд ли это «где-то» именовалось работой, но женщине это было решительно неинтересно) ее, заснувшую на диване в гостиной, разбудил характерный, громкий хлопок. Бэддок вскочила, едва не запутавшись в длинном платье (Исмена, с момента появления в ее жизни супруга, перестала позволять себе вольности во внешнем виде — даже дома она ходила полностью закрытая, в длинных, темных, полностью застегнутых платьях и плотных чулках), рефлекторно пытаясь нащупать рядом с собой Волшебную Палочку. Той нигде не оказалось — Исмена никак не могла взять в привычку соблюдать очевидные правила безопасности.
Рабастан!
Иззи ждала этого больше четырнадцати лет, но сейчас, от непонятного, необоснованного, инстинктивного ужаса, у нее сводило живот, подкашивались ноги и тряслись руки. Она отступила на шаг назад, пытаясь решить — бросаться ли к нему или убегать со всех ног?

+1

24

Я раскрашивал небо как мог,
Оно было белым как белый день.
Я лил столько краски на небеса,
Но не мог понять откуда там тень.

А Вы знаете, какого цвета в Азкабане небо? Многие говорят об этой тюрьме, рассказывают страшные, леденящие душу истории, одна ужаснее другой, но ни один из них и близко не может представить истины. Может, там перманентная тьма, чернильными щупальцами проползающая сквозь решетку, морозящаяся сильнее самих дементоров. Может, небо там звездное, зимнее, пронзительно глубокое, от него веет надеждой. И свободой.
Рабастан Лестрейндж с определенной долей цинизма полагал, что его там нет. Был только дождь или блеклый туман, и он думал, что дементорам под силу выпить даже ночь. Он пьют эмоции, почему бы им не выпить небо? До самого дна, до его основания, белесого и мутного, основания, что не имеет цвета, вкуса и запаха.

Английские каторжники в Заполярье умоляли о смертной казни, лишь бы полярная ночь, полугодовая и беспроглядная, не мучила их больше.

У Рабастана был кое-кто, кто согревал его всю безлунную ночь длиной в четырнадцать лет. Брат. Руди, его прекрасный Руди. Его всегда можно было обнять, уткнуться носом в неестественно прямую спину с заострившимися лопатками. Дышать. Мерно и глубоко, не вздрагивая от резких звуков и чужих криков. Только его брат, ничей другой. Он не отдал его Беллатрикс, не поделил его с Темным Лордом, не выдаст и дементорам. Они могут забрать у него все, что угодно, только не его.
Есть еще кое-что, то, чем он не поделится даже на исповеди в ожидании поцелуя, который высосет из него больше, чем просто душу. Исмена. Он оставил ее так давно, за это время вся жизнь до Азкабана выцвела и стала казаться нереальной. Каждый день, проведенный на свободе, вызванный из памяти в мельчайших подробностях - как яркий цветной сон, который пропадает, как только Басти разомкнет веки. Ему нравилось вспоминать то, что делало его живым, ощущения и эмоции, отзывающиеся щекоткой между лопаток.

Он похудел. Хотя, скорее, походил на скелет. Рудольфус мрачно шутил - он думал, что стать еще более тощим Басти просто не в состоянии, но тот превзошел сам себя. Кости, обтянутые кожей, ввалившиеся щеки, острые скулы, тонкие на грани с омерзением пальцы, которые он грел на шее. От него самого почти ничего не осталось там, остатки рассудка цеплялись за брата, как за самоцель выживания, и только улыбка оставалась искренней, слабым светом в их тьме, поделенной и умноженной на двоих.

Побег. Слишком громкое слово для того, что было совершено с согласия ушедших с поста дементоров. Они считали тени, выбирались, жадно глотали пряный воздух свободы, сбивающий с ног неопытных не хуже огневиски. Беллатрикс истерично смеялась - Рабастан отлично помнит высокий, отрывистый смех, эхом бьющий по пустоте. Брат молчал. Рабастан - тоже, как пристыженный пес. Молчание они тоже делили на двоих, слова - последнее, что нужно братья для взаимопонимания.

Идеи начали лениво терзать его, как только он увидел настоящее небо. То, небо, которое само меняло цвета, бесконечно глубокое, отвоеванное у дементоров. То небо, на которым никогда не было тени. Басти смотрел в январское морозное небо, родное и снежное, и смутно осознавал, что его так терзает. Когда осознание стало явным - идея захватила его целиком, вобрала его в себя. Исмена. Увидеть Исмену. Черт возьми, он не видел ее четырнадцать лет, он оставил ее на произвол судьбы, одну. Его тело еще не остыло от ее объятий, когда он смотрел в глаза поднимающемуся, как расправляющий крылья феникс, рассвету. Рассвет был дивно прекрасен и свеж, умытый ночным дождем. Его поймали, связали. Но разве боль может сравниться с эйфорией, бегающей по венам? Пальцы мелко дрожали от кинестетической памяти, и это воспоминание тоже грело его там, в Азкабане.

Выйти на улицу, даже с текущей политикой Министерства, было по меньшей мере глупо. Глупо, неосмотрительно, и по-детски, словно ему снова шестнадцать, и он пытается упереть с кухни пирог, пока брат не видит. Он улучил таки момент, позволив Беллатрикс завладеть внимание Рудольфуса - и сбежал. Раньше он бы действительно бежал, полной грудью вбирая в легкие холодный воздух, тысячей маленьких иголок пронзавший внутренности. Теперь он шел, медленно и даже степенно - не хватало сил. Он со смехом думал, что, должно быть, Исмена давно уже там не живет, вышла замуж, родила троих детей и вспоминает Лестрейнджа как приятную авантюру былой молодости. Вкусная приправа призраку надвигающейся старости. Она, должно быть, и не узнает его, примет за бездомного, замерзшего январским вечером.

Трансгрессия! Некультурный, но действенный метод попасть в помещение, если искомое закрыто, и его обитатели не подают признаков жизни. Рабастан в принципе ничего не терял - если он попадет в чужой дом, то почти так же быстро испарится восвояси. Если же Исмене будет приятнее смотреть на флоббер-червя, чем на Лестрейнджа - он дематериализуется столь же скоро, а честь леди останется безупречной. В самом деле, не каждый же день врываются в дом бывшие уголовники!
В этом было что-то особенное горькое. Признавать, что ты преступник, мерзавец и просидел четырнадцать лет просидел в Азкабане.

Он не хотел пугать ее. Скажем честно - он вообще не предполагал, что застанет ее дома. Никакого положительного исхода событий априори и быть не могло, с его-то везением. и кармой. Она изменилась - хотя Басти не из тех, кто мог сравнивать. Он просто чувствовал. Исмене тоже не требовались слова, чтобы понять Рабастана, но это был иначе, чем с братом. Лестрейндж онемел, и на его лице расползалась улыбка - та самая, что он сумел сохранить даже в заточении. Теплая. Концентрация его эмоций. Наверное, он ждал этого момента все время, каждый день, проползая вдоль каменной стены, бесцветной, как все вокруг.
Зачем что-то говорить? Слова, слова только приносят боль. Падают на тишину, а она расползается паутинкой осколков, как битое стекло.
Рабастан обнял Иззи со всем теплом, на которое он был способен, врезаясь острыми костями в хрупкую фигуру. Обнял почти что с разбегу, рывком, сгребая в охапку без лишних слов, беспрекословно, прежде, чем жертва успеет воспротивиться встрече со старым знакомым.
А потом - если она попросит - он уйдет.

+1

25

А затем грянул гром.

Исмена отчаянно сжимала в пальцах его одежду, крепко прижималась, будто решив наверстать упущенные четырнадцать лет за несколько минут и старательно тянулась выше, приподнимаясь на мысках. Выше! Удалось даже ткнуться губами в его костлявое плечо, принеся, впрочем, в жертву нос.
Но оно того стоило.

Глядеть на Лестрейнджа тяжело — практически невозможно. Куда комфортнее уткнуться в него, крепко зажмурившись и вдыхая родной, полузабытый запах. Сердце билось с бешеной скоростью, остро отзываясь в жилке на шее, венах запястья и судорожных содроганиях ноги (чтобы их унять, пришлось опуститься).

От былого испуга не осталось и следа. Бэддок вряд ли смогла бы вспомнить, когда в последний раз ей было так же умиротворенно, как сейчас. За пределами объятий Рабастана начинался мир: война, несговорчивые директора и похотливые знакомые, которые были вовсе не прочь закрутить роман с благочестивой леди. За пределами объятий Рабастан были язвительные Малфои, было отсутствие Малькольма, были тысячи дней ожидания, были слезы, было отчаяние, были роды в одиночестве.
Сейчас были только он и теплое, концентрированное молчание, нарушаемое лишь шуршанием ее платья и его мантии.

Настоящий же? Настоящий? Чем отличались эти секунды от тысяч других, которые проходили в отчаянных сновидениях, мечтах и видениях? Не является ли это отличие лишь следствием ее прогрессирующего безумия?
Разве мог кто-то сбежать из баснословно охраняемого Азкабана? Разве мог Пожиратель Смерти, который вышел из тюрьмы, рискнуть своей шкурой вновь, рискнуть выйти из охраняемого самим Темным Лордом подполья? Разве стоила Исмена Дейрдре Бэддок (Гамп!) такой невероятной услуги?
Руки, обнимающее отощавшее тело Милого Друга, сжались только крепче.
Если это иллюзия, то она ее никогда от себя не отпустит.

Первые приступы нахлынувшей эйфории предательски спадали, открывая дорогу куда более насущным страхам и опасениям, не преминувшим вцепиться в нее побольнее, испортить мучительно ожидаемое счастье, заставить вздрагивать от стыда. А если вернется Бертрам? За свое доброе имя, которое могло быть опорочено, Иззи не беспокоилось. Не беспокоилась и за скандал, и за развод, и за необходимость вести разговор с Малькольмом. Все это имело значение только там, где кончался Рабастан, а если он кончится опять, вновь...
Если вернется Бертрам, Рабастана куда сильнее заинтересует сам факт его присутствия, чем ее отчаянное ожидание, чем вся высказанная любовь и крепкие объятия. 
Нужно было сказать до, нужно было объяснить. И он не знает про сына!

Куда удобнее было, если бы, скажем, какой-нибудь Люциус (Исмена ясно видела эту сцену: огромный дубовый стол, за которым нередко сидела и сама миссис Бэддок, ухоженный как газон у дома Министра Магии мистер Малфой, лоснящаяся Нарцисса, тощий, потрепанный Рабастан и елейный голос хозяина дома) первым выдал Лестрейнджу безрадостную весть. Тот имел и информацию, и возможность, и желание на пакостничать всем, до кого мог дотянуться его длинный язык.   

Мучительно не хотелось нарушать молчание. Да и как сказать? Это и звучало-то невероятно неприлично. За кого он ее примет? За дурную девку, охочую за деньгами, положением в обществе и комфортной жизни, но не имеющую ничего против любовных приключений на стороне? За лгушку, за пустозвонку?
Разве не могла она, Исмена, дождаться его? Тычки, насмешки, опороченная репутация дома?
В изложении Дейрдре Гамп стройный ряд доказательств казался логичным, последовательным и не требующим никаких лишних объяснений. Ребенок незамужней чистокровной девицы ведет к дурной молве в обществе, дурная молва в обществе ведет к неприятию, неприятие ведет к дурному обращению других детей, детей достойных родов, к ее ребенку.
Замужество — прекрасное прикрытие.

— Рабастан, - боязливо залепетала Бэддок, уткнувшись лбом в его грудь. Ладони предательски взмокли. - Раба-астан, -духу продолжить не хватило. Почему бы не свести все к распирающей нежности?

А если и не говорить? Если бы они с мужчиной ушли из гостиной, скажем, в ее комнату, то как существование Бертрама, так и присутствие бывшего заключенного в доме останется незамеченным. Мистер Бэддок умел и тихо себя вести, и не нарушать одиночество дорогой супруги.
Но так было нельзя: это бесчестно, недостойно и опасно.

- У тебя есть сын, - еле выдохнула Иззи, с силой отрывая лицо от рабастановой груди. — Малькольм.
Начинать с приятного, начинать с ребенка, было намного легче. Впрочем, разве не делало это следующие слова еще неприятнее?
— Только не уходи, не уходи, хорошо? Прости меня, - торопливо произнесла женщина, крепко, перебивая его, отчаянно, вцепившись в его ладони. — Я - замужем. 

Отредактировано Ismene Gamp (2011-04-28 20:29:46)

0

26

Может, это такая игра? Игра в доверие. Ты доверяешься кому-то одному, тот - другому, другой - третьему, и все повязаны одной цепью, как круговой порукой. Доверием. Слишком сложная субстанция, чтобы с ней непочтительно обходиться. Кому, как не ему знать, что "заслужить" и "потерять" далеко не в равных весовых категориях. И он верил - брату. Исмене. Людям, которые его окружают, тем, кто со спокойным лицом лгал, что все будет хорошо. Что ничего страшного и апокалиптического не происходит, и скоро их цунами вернется обратно в море, не тронув ни единого деревянного домика. Но оно хитрее и коварнее, чем те, кто желают добра. Оно сметает все - превращая постройки твоей памяти в груду спичек. Твое дело - перешагнуть через них, или сжечь, или играть в паззл до скончания веков. Обязательно найдется лишняя щепка, со скоростью пули вонзающаяся в грудь, ввинчивающаяся к сердцу, медленно и верно. Ты видишь все, ты понимаешь все - но не в силах помочь даже себе самому.
Почему он любил Исмену? Такой простой и такой сложный вопрос. Доверие, друг мой. Она добивалась его столько лет, и берегла, не выпуская из хрупких бледных ладоней. Мир мог распасться на полтысячи фунтов невнятных частей - но она оставалась, всегда. Она не скрывала правды, предпочитая шторм лживому штилю.

Рано или поздно, Лестрейндж узнал бы все равно. Догадался бы по мерзкой ехидной физиономии Малфоя и по шепотками в углу их общего дома. Увидел фотографии сына - Малькольма, или встретился нос к носу с муженьком. Замужество - не предательство. Несмотря на все свое легкомыслие и свободное отношение к жизни и времени - способных поглотить его быстрее, чем рой теневых пираний, он понимал. Исмена не стала бы отступаться без стоящих причин.И значит, они были. И значит, он выслушает их, все до единой, обнимет ее снова - даже крепче, чем в первый раз. Она не солгала ему. Не предала.
Предательство не только в том, чтобы поступать вразрез со своими обещаниями. Противоядие от него не сводится к поиску антидота отдельных его составляющих. В ближайшие три минуты Рабастан собирался покорить мир, попить чаю с печеньем и даже вышить гладью платочек - но в списке дел уж точно не было допросов. Они доверяют друг другу.

- Ты мне все расскажешь, хорошо, Иззи? Все. - Басти крепче вцепился в ее ладони, словно Исмена могла куда-то сбежать. И ее имя, такое полузабытое, и смутно приятное, как предрассветный сон. - Не бойся. - он прижал ее к себе, чтобы не смотреть в глаза. Чтобы она не видела его нервно подрагивающих губ, которые он посекундно облизывал, равняя дыхание - сиплое, глухое - рвущееся из его легких подобно дракону, почуявшему свободу. - Расскажи мне о сыне.
Чертова сентиментальность. Рабастан почти представлял, как будет смотреть на его фотографию с солнечной улыбкой в уголках губ, стирая пальцами невидимую пыль со стекла. Разве в этом было что-то плохое?

Тишина. Такая, что на нее можно было повесить с полдюжины топоров.
- А Рабастан думает иначе?
Он не услышал своего имени, и вздрогнул, когда Руди толкнул его локтем под ребро. Басти поднял голову, свет упал ему на лицо - и без того блеклые карие глаза казались выцветшими. Долохов лоснился от чувства собственной важности, и самодовольное выражение не сходило с его губ.
Желание зарыться куда-нибудь в подпол, обмотавшись ковром - первостепенное и инстинктивное.
О чем шел разговор, он помнил крайне смутно, и что-то ему подсказывало - это не имеет никакого значения. Его бил озноб - не иначе как простудный, и Руди смотрел на него почти так же, как и двадцать лет назад, когда он забывал принять микстурку. Он молчал, обхватив ладонями плечи, сутулый и уставший. Не удостоив Антонина ответом, Басти свернулся обратно.
Теплые руки, до боли родные, тихий шепот, пара пролетов лестницы, три одеяла, пытки лекарством и строгий наказ немедленно лечиться.
- Он болен, Антонин. - Любопытствующая физиономия отступила на шаг назад; дверь вкусно щелкнула за спиной Рудольфуса.

Его отучали чувствовать. Эмоции - это боль. Любое чувство бьет разрывно - в душу. Это отвлекает от единой, общей цели, к которой они шли дружными рядами. Хотя все больше - он шел за Руди. Процент человечности в твоей крови разрывает вены - и вот уже все сложней притворяться равнодушным обладателем сомнительно изящной татуировки. Он не хотел. Это война. Он должен перешагивать через тела, считая их, как пастух считает овец. В ритме барабанов войны. Глухих, мертвых. В какой-то мере они все были уже мертвы.

Его маяк. Бьющий через блеклую пустоту тумана, на многие мили вокруг. Пробивающийся сквозь толщу воды. Зовущий. Четырнадцать лет одинокого ожидания, когда же, когда вернется тот, кто никак не может вернуться?

- Ты куда, Басти?
Рабастан замер, едва занеся ногу для шага, уцепившись за косяк двери - для равновесия. Не то чтобы он скрывался, он всего-то хотел постоять на свежем воздухе - но интерес брата настораживал.
Он никогда раньше не спрашивал его так.
- Подышать. Тут, знаешь ли, - он сделал неопределенный жест рукой, который, по-видимому, должен был вместить в себя все его пренебрежение к текущей ситуации. Басти поморщился и перешагнул через порог. - Чужие.
Морозный воздух прожигал внутренности, и он не вполне был уверен, что выйти зимой в одной лишь тонкой мантии - хорошая идея. Привилегия заматывать его костлявую шею в шарф принадлежала Руди. Оставалось только радоваться, что Беллатрикс не носила шарфов.
Отчаянно хотелось пофилософствовать, поискать разбегающиеся истины, наблюдая, как небо стремительно покрывается ночным темно-синим покрывалом. Он - всего лишь единица из множества тотального хаоса, лесным пожаром обуявшего их дом. Его самого. Рабастан мерз - но не спешил уходить.
Он ничего не скрывал от Руди - пока еще, но братская интуиция предвосхищала даже то, о чем Басти еще и не начинал думать.

Клетка. Тюрьма. Нет, совсем не та, куда он попал, затащенный цепью доверия - другая. Та, в которой он сберег себя, свои воспоминания и любовь к Исмене. Тепло, которым можно - и нужно! - делиться.

Всегда есть те, кто примет и удержит тебя. Порой это вопрос жизни и смерти. Примет без лишних вопросов.
Исмена не спрашивала у него ничего про Лонгботтомов в прошлый раз - и за те четырнадцать лет у Басти было много времени, чтобы понять - почему. Теперь он был почти что уверен, что она не спросит ни про суд, ни про Азкабан. Иззи чувствовала это прекрасно без слов.
Их судили быстро. Молниеносно. Басти лихорадило, и воспоминания были похожи на обрывки какой-то пьесы, которую интересно читать только по частям. Его мутило, и даже не из-за предстоящего пожизненного заключения. Морально он был готов его принять. Для него семья значила гораздо больше, чем для рядового волшебника. Крауч младший лишней симпатии Рабастану не внушал. Его скуластое лживое лицо, обычно меланхолично красивое, исказилось болью и отчаянием. Басти морщился и отворачивался, вглядываясь в лицо Крауча старшего, чьей способности обращаться в камень могла позавидовать даже горгулья.
Отец отрекся от сына.
И, быть может, тогда Басти понял - ему повезло. С братом, с семьей. С Иззи. Судьба дала ему тех, кто всегда будет ждать его, оберегать, несмотря на его поступки.

Наверное, стоило отпустить Иззи - прежде, чем он сломает ей пару ребер от чересчур пылких объятий. Усадить на диван, похлопотать о чае, попутно разбив чашечку и смахнув локтем дюжину серебряных ножей, мирно разложенных для просушки на салфеточке - ловить испуганную Иззи, усаживать ее обратно - и разговаривать.
Ревность как таковая не была ему знакома. Просто Басти становился в сто раз язвительнее и невыносимей, когда кто-то подступался слишком близко к тому, что ему дорого. Как заправский уголовник, осужденный на пожизненное заключение, переживший дементоров и даже сбежавший из идеальной тюрьмы, он не должен был бояться навредить кому-то. Даже если этот кто-то посмел отнять у него Исмену.
Разве у нее был выбор? Он оставил ее, совсем одну. Все, что нужно было выяснить - был ли он достаточно заботлив.
Ее сны должны быть спокойны и ясны, и если Рабастан не мог защитить ее - в чем был смысл возвращаться сюда?

+1

27

– Я тебе его покажу, - голос Исмены дрогнул, предупреждая подступающие к горлу слезы. Чувство вины безжалостно подминало ее под себя, раздирало изнутри, половинило. – сейчас, - для того, чтобы отстраниться от Рабастана, требовались небывалые усилия. Его объятия убаюкивали Иззи, сдерживали напор всесжирающей рефлексии.
– Присядь, - Бэддок кивнула на диван. Колени подкашивались — то ли из-за болезненного восторга, трепыхающегося в ее груди, то ли из-за сшибающей с ног бездумной тревоги.
Тугой ком в груди разросся, перебивая дыхание, застывая в горле, готовясь вырваться наружу с рыданием.
Одолевало желание вцепиться в Лестрейнджа жадным поцелуем-укусом, замявшим бы на время болезненное выяснение, но... Такое решение проблемы подошло бы расчетливой Нестер, легкомысленной Гринграсс, черствому Поллуксу... Исмене же, при все недостатке ума и сообразительности, хватало разума, чтобы понять: по отношению к Рабастану это было бы еще несправедливее.
На серванте практически не было фотографий: благонравная чета не любила позировать перед объективами колдокамер. Как можно запечатлеть счастливые моменты семейной жизни, если их и не существует вовсе? По крайней мере, связанных друг с другом.
Отсутствовали даже колдографии с бракосочетания. Нет, их, разумеется, фотографировали. Возможно, что некоторые снимки даже имеются в семейных альбомах заботливых тетушек, однако, ни один из супругов не проникся трепетностью момента настолько, что бы возжелать сохранить их у себя.
Первая колдография, что бросалась в глаза приковылявшей к серванту Исмене, была единственной, что умещала в себе сразу и супругу, и супруга. Первый день после родов: маленький, укутанный, еще безымянный комочек, что представлял из себя Малькольм, испуганно прижимаемый к себе миссис Бэддок, сама Бэддок, чрезмерно тщедушная и чахоточная для только что родившей женщины, мистер Бэддок, верный и себе, и каменно-равнодушному выражению лица. Рука Бертрама небрежно покоилась на плече Минни, женщина же раздраженно передергивалась, пытаясь избавиться от ладони, давящей на нее камнем.
Исмена с отвращением отбросила фотографию в сторону. Рождение Малькольма — один из немногих светлых моментов в ее жизни, что произошли за последние четырнадцать лет, но колдография не могла вызвать и малейшего радостного томления. Бэддок явился только на следующий день, дабы не вызвать слишком уж возмущенного недоумения,  и сразу же удалился, оставляя супругу на попечении заботливых колдомедиков, не посчитав нужным сказать ей и пары теплых слов.
На другой Малькольму уже исполнилось тринадцать, и его пытались поделить между собой сразу три Гампа. Огастас, с удивленным восхищением, трепал внука по влечу внушительных размеров ладонью, Поллукс пытался затеять с невозмутимым племянником шутливую потасовку, а Иззи, не выдерживая столь длительного отсутствия сына в сфере ее влияния, тревожно цеплялась за его ладонь. Нестер хоть и отсутствовала в кадре, но и с другой стороны колдокамеры умудрялась демонстрировать племяннику решительное одобрение.
Миссис Бэддок, вцепившись в рамку колдографии дрожащими тонкими пальцами и, прижимая ее к груди, вернулась к Лестрейнджу.
- Вот, - Иззи с трудом оторвала ее от себя, бережно вложила в рабастановы ладони, жадно всматриваясь в меняющиеся черты его лица. — Держи.
Безудержно хотелось видеть его реакцию. Еще бы! Воспитание их общего сына, то, как он был одет, то, как выглядел, то, как вел себя — все, все зависело от способностей миссис Бэддок. Одного мнения о том, насколько Исмена годилась на роль матери, быть не могло. Все ее старания ограничивались лишь обеспечением пропитания, патетичными всхлипами и километровыми письмами.
Но все-таки...
– Вылитый ты, - прошептала Иззи, вымученно улыбнувшись. - единственное, в чем он не оправдал чужих ожиданий. Слизеринец, - гордо добавила Бэддок. - третий курс.
Можно было рассказать его многое: то, как хвалил его профессор Снейп, как он заботился о ней, как с первой же попытки превратил спичку в иголку... Мысли с предательской скоростью   кружились в ее голове, ускользая в тот самый момент, когда она готовилась извлечь их на свет.
- Когда мама и отец узнали, что у беременна, узнали, что я беременна от тебя, - голос звучал непривычно звонко и громко, отзываясь от стен гостиной безжизненным эхом. – они испугались. За меня, за Малькольма — ты же можешь представить, как отнеслись бы к нему в обществе? А если бы открылось, кто его отец, нам бы жизни не дали. Ладно я, но Мальк — он же ребенок! От отца бы все отвернулись, - Бэддок тараторила, перебивая слезы, мечась из в стороны в сторону и заламывая руки. Оправдываться за счет того, что совершил Лестрейндж, перекладывать на него вину — жестоко, бесчестно, совершенно несправедливо. — Я не имею в виду, что... Прости. Мама решила найти мне мужа. Для прикрытия. Бертрам был лучшим из всех, кто согласился на меня, - Иззи горько усмехнулась. – Впрочем, глядя на Малькольма, мало кто верит, что отец действительно Бертрам. Так что теперь я не просто легкомысленная потаскуха, но и крайне циничная куртизанка, охочая до чужих денег, - Бэддок устало прижала ладони к лицу.
И о чем она говорит? Зачем? Разве трогательные рассказы о порочащих трепетные честь и достоинство сплетнях — достойная плата за четырнадцать мучительных лет Азкабана? Предательство? Да, Исмена продолжала любить и оставаться ему верной, но предала в тот самый миг, как согласилась дать его сыну чужую фамилию.
— Прости меня, - Минни обессиленно рухнула возле на него на колени, отчаянно вцепившись в его ладонь. - Прости. Знаешь, если бы не мама, я бы никогда не вышла за него. Никогда!, - Исмена то шептала, то срывалась на крик. - А ведь Малькольм даже и не знает!.. Прости, прости... И мы с Бертрамом не... нет, ни за что. И спим — спим ведь в разных комнатах, - бессвязно лепетала Иззи, безумно сжимая его пальцы, глотая слезы.
Тяжело вымаливать прощение, когда знаешь, что сама его совсем не заслуживаешь. Лестрейндж не должен был оставаться, не должен был продолжать обнимать ее, не долже был соглашаться выслушивать ее объяснения — она не заслуживала.
– Я уйду отсюда. Я разведусь. Я тебя люблю. Как любила всегда, так и люблю до сих пор.
Характерный хлопок за спиной прервал ее на полуслове.
И куда только делась поразительное умение Бертрама не появляться в том месте, в котором ему появляться совсем не следует? А учтивость, тактичность? Равнодушие к супруге?
– Ого! - почти восхищенно выдохнул муж, оглядывая открывшуюся взору прелестную картина. - Нашей ханже захотелось грубого обращения? Признаться, после нашей свадебной ночи я было решил, что ты фригидна. Однако! – Берти небрежно присел на ручку кресло, благоразумно сжимая в кармане мантии волшебную палочку.
С возрастом Бэддок стал все больше походить на омерзительного, белесого, вытащенного на свет божий глиста: зализанные на зад светлые волосенки, востренькие, хитрые, лишенные всякого выражения черты лица, тонкие бескровные губы, сложившиеся в гаденькую усмешку... чувствовать к нему хоть что-нибудь, не напоминающее отвращение, было довольно непросто.
- Где ты отыскала себе этого оборвыша? Небось, весь Лютный Переулок перерыла? Он же не будет против, если я присоединюсь?..
По всему выходило, что мужчина плохо знал криминальную хронику последних лет.

0


Вы здесь » Marauders: Credo, quia verum » назад в будущее » У меня под рукой - огневиски и копыто гиппогрифа!


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC